Принц воров

Горшков Валерий Сергеевич

Права, данные бывшему командиру «Стерха», были весьма велики. Верховный главнокомандующий умел ценить толковые кадры и размещать их вокруг себя таким образом, чтобы в случае необходимости иметь возможность быстро применить на практике их лояльность. Шелестов был одним из таких доверенных лиц, но право такое — быть рядом со Сталиным и пользоваться его доверием — он заработал не в кабинетной борьбе одуревших от страха политиканов и лжемарксистов, а в бою, выполняя самые опасные и ответственные поручения Ставки.

Когда Шелестову сообщили, что с ним ищет встречи какой-то старик со скользким взглядом, он не удивился. В последнее время немало граждан, наученных дурным опытом сообщать первым,

дабы не быть объектом чьего-либо сообщения, рвались с доносами в различные инстанции, едва те появлялись на свет. НКВД — орган проверенный, но в силу известных обстоятельств являться туда с доносом стало опасным. После чистки тридцатых наступила пора некоторого затишья, не исключено, что страшный орган мучился в коликах — переварить в своем нутре столько человеческих жизней под силу разве что социальным работникам преисподней. Доносчиков с мятыми бумажками, на которых излагались страшные истории поедания в тиши ночи соседями черной икры или растопки печей газетами с портретами государственных деятелей, принимали, но уже не с таким участием, как десять лет назад. Их хвалили за бдительность и даже выезжали по сообщениям, но теперь из десятерых брался только один. Тот, который даже после задержания кричал, что Сталин зверь и что 20 миллионов мы потеряли исключительно из-за его доверчивости Гитлеру. Брали тех, кто обвинял главнокомандующего в заключении пакта 1939 года, кто во всеуслышание подозревал, что вторая линия обороны за Брестской крепостью строилась Сталиным медленно сознательно, кто оказывал чекистам вооруженное сопротивление кочергой или просто плевал в лицо, называя опричниками. Тех, кто топил печи передовицами «Правды», больше не брали. Как и тех, кто жрал у себя в комнате коммунальной квартиры хек и икру. Если народ жрет икру и свежую рыбу, значит, народ живет не так уж плохо.

Управление военной разведки со всей его организационно-штатной структурой, документацией и техническим оснащением под землю не спрячешь. И, уместив все это в доме на Невском, за вывеской «Главпошивторг» не спрячешься. Сотрудников не заставишь врать родственникам, как не заставишь их постоянно переодеваться из штатского платья в форму и наоборот. А потому прятать ничего не нужно. Достаточно лишь нарядить всех в погоны с малиновыми просветами и обозвать учреждение «Аналитическое управление Ленинградского военного округа». Все.

Будут родственники сотрудников болтать (если найдутся таковые), рот зашить не долго. Статью 58 еще никто не отменял. А для окружающих «Аналитическое управление» не в диковинку, поскольку анализировать действительно было что. Город чуть не вымер от голодухи.

Для мнительных же граждан, подозрительных и чрезвычайно участливых, особенно тех, кто не разбирается в структуре войсковых подразделений, любой человек с погонами является… Он является легавым, как ни крути. И разницы для такого гражданина, кто придет арестовывать соседа — танкист или НКВД, — никакой. Главное — вовремя сообщить.

За текущий год, пока ленинградцы толком еще не привыкли к новому учреждению, жалобщики валили в охраняемое фойе бесконечной чередой. Специально для «работы» с такими активистами Шелестовым были даже выделены два офицера, которые время от времени отшивали стукачей, если их сведения не представляли для команды Шелестова интерес.

Что же располагалось под крышей этого здания, какие вопросы решались и какие задачи ставились, не было доступно никому. И, скорее всего, многие бы ахнули, если бы узнали, чем занимаются эти «тыловые крысы», не носившие на кителях орденских планок, а потому, видимо, не воевавшие. На самом деле невоевавших было ничтожно мало. Через горнило Великой Отечественной прошло четыре пятых штата. Пятая же часть была самой

важной, самой работоспособной и представляющей для Кремля наибольший интерес, поскольку в лицо их никто не видел ни на фронте, ни в тылу, и увидеть их в ближайшее время в этом здании было вряд ли возможным, поскольку они не находились ни в здании, ни в Ленинграде, ни в стране.

В здание на Невском заходили интеллигентные на вид офицеры, странные люди в гражданском, красивые женщины, одетые по последней моде, в платьях с рюшами по подолу и вздернутыми плечами по примеру нарядов Марики Рок из «Женщины моей мечты», подъезжали машины различных марок и годов выпуска, и понять, чем все эти люди занимаются, окружающим было решительно невозможно.

Поэтому, когда в кабинет полковника сначала постучал, а после и вошел майор Гранский, один из тех, кто организовывал работу по переориентации жалобщиков, Шелестов не удивился. Не вызвало у него изумления и сообщение майора о том, что с начальником «Аналитического управления» ищет встречи «очень подозрительный на вид старик».

— Подозрительных на вид людей, майор, не существует, — бросил Шелестов, не отрываясь от бумаги, на которой что-то писал. — Есть люди с подозрительными намерениями в голове, но увидеть их невозможно, пока не пообщаешься с этими людьми. Я знаю десятки людей, увидев которых сразу хочется достать оружие. Но всю жизнь они посвятили делу служения своей стране. А есть люди с такой миловидной улыбкой и располагающей внешностью, что трудно поверить в то, что они вырезали несколько деревень… Что там, очередная дурь с выкрученной в подъезде врагами народа лампочкой?

— Это хозяин ломбарда, Козинштейн Яков Семенович. Он пришел пять минут назад и принес купюру в десять рублей. Но сначала позвонил и, убедившись в том, что «Шелестов здесь работает», явился лично.

— Пожертвование в фонд «Аналитического управления»?

— Вряд ли. Скорее, наоборот, вымогательство. — Распахнув папку с золотым тиснением «На подпись», Гранский осторожно вынул из нее банкноту и положил на стол перед Шелестовым.

Полковник некоторое время смотрел на нее, не различая текста, потом нехотя вынул из кармана замшевый чехольчик, из него — очки и только после этого подтянул купюру к себе.

Вряд ли от Гранского ускользнула та бледность, которой покрылось лицо Шелестова после прочтения текста, написанного на купюре химическим карандашом. А быть может, он и не заметил этого, или если и заметил, то не придал особого значения. В последнее время Шелестов не выходил из здания по нескольку дней, и объяснить прозрачность кожи начальника было нетрудно.

— Из кассы возьмешь сто рублей, отдашь старику, и пусть он обязательно напишет расписку: «Принято от Шелестова, замначальника ГВРУ по СЗО». Конфидента не выпускать, отработать на все контакты за последний год, особенно на предмет обстоятельств, при которых он получил эту купюру, — сказал Шелестов, сняв очки и прикусив их дужку. — На желание граждан контактировать мы должны отзываться решительной теплотой. Лампочки, они, знаешь, с разными целями выкручиваются. Может, банальная кража, а быть может, действия резидента вражеской разведки по организации тайника. Я прав, Гранский?

Приняв вопрос за риторический, майор промолчал.

— Я же вопрос задал, майор…

— Так точно, товарищ полковник! — словно отходя ото сна, переполошился майор. — Тут нужно все предусмотреть, если вы это имеете в виду…

— Я только это и имею в виду. Кстати, ты не знаешь, кто такой Стерх?

— Впервые слышу. Был у нас на границе с Румынией один лейтенант… но у того фамилия вроде Стерхов была.

— Покопайся-ка ты в своих архивах, Гранский. Сегодня он Стерхов, завтра Стерх, а послезавтра Стерханидзе…