Принц Лжи
Шрифт:
Гвидион беззвучно проклял их и попытался вырваться из железной хватки Афа. Паника уступила место леденящему страху, что позволило ему мыслить чуть яснее. Тогда он и припомнил бесконечную муштру на парадном плацу в Сюзейле, когда отрабатывал приемы рукопашного боя. Воин сжал пальцы в кулак и нанес удар Афу в челюсть, одновременно всадив оба каблука в извивающийся змеиный хвост твари.
Аф раздраженно взвыл, но сразу вспомнил, что попадет в беду, если свернет пленному шею. Вместо этого стражник, щелкнув челюстями, впился зубами в руки Гвидиона, когда тот собрался нанести новый удар.
В ту же секунду
– Ох. Почему всегда одно и то же? – вздохнул Пиндикс. – Что бы я ни говорил, слизняки всякий раз пытаются буянить. – Он высоко подпрыгнул и защелкнул кандалы вокруг запястий Гвидиона.
Когда железные кольца со звоном сомкнулись, шипы вонзились в руки. Затем, словно почувствовав вкус живого существа, превращенного в тень, кандалы «проснулись» от ржавой спячки и врезались еще глубже. Шипы вонзались в кости, поворачиваясь. Ослепленная болью тень Гвидиона издала долгий вопль.
В первый раз с той минуты, как воин оказался на равнине Фуги, из его горла вырвался ясный звук.
Когда боль немного утихла, Гвидион увидел, что стоит в шумной толпе, собравшейся перед огромным некрополем, окруженным стеной. Все его тело нестерпимо болело, но шипы кандалов, видимо, перестали впиваться в руки. Один локоть Гвидиона держала когтистая рука Афа, а второй – холодные перепончатые пальцы Пиндикса. Воздух пропитало стойкое зловоние склепа. У Гвидиона невольно потекли по щекам слезы – не от боли в запястьях, а от удушливого запаха смерти и разложения, проникающего в нос и рот.
Рядом с воротами некрополя Трим, как и любой другой великан Фаэруна, смотрелся бы карликом. Темные и грозные, они уходили высоко в небо, теряясь в клубах красного тумана. От ворот в обе стороны до самого горизонта протянулись высокие стены. Здесь же располагались две массивные сторожевые башни. Гвидион стоял довольно далеко от стен, но ему показалось, что они шевелятся. У него создалось впечатление, будто каждый кирпичик ритмично перемещается, словно живой.
А вокруг воина хныкала и орала мятущаяся толпа. На каждом, кто был рядом, воин разглядел такие же кандалы, каждую проклятую душу сопровождала пара монстров-стражников. Эти создания были сродни Пиндиксу и Афу, но только по своему гротескному обличью. Их создатель сотворил безумную смесь из животных, людей, растений и даже камней с металлами. Твари летели, скользили, ползли, погоняя своих пленников, как упирающийся скот, который ведут на бойню; они тыкали в бедняг пальцами с присосками или подстегивали острыми пиками.
Толпа хлынула вперед, прижав Гвидиона к одной из сторожевых башен. Темная поверхность стены оказалась твердой и удивительно теплой, когда воин коснулся ее лицом. Он с трудом отодвинулся, чтобы получше разглядеть небольшие округлые камни. Никакие это не камни, решил он, а кусочки чего-то размером с кулак… Гвидион получше пригляделся и сжался от ужаса.
– Сердца! – завопил он. – Башня построена из человеческих сердец!
– Сообразительный парень, – хрюкнул Аф. – Ворота тоже из сердец. – Он опустил морду и уставился в застывшие от потрясения глаза Гвидиона. – Но, готов поспорить, ты не определишь, какие именно это сердца.
– Оставь его в покое, – буркнул Пиндикс. – На мой взгляд, он совсем не похож на проповедника. Такие мелочи волнуют
– Сердца трусов, – со злорадством произнес Аф, не обращая никакого внимания на слова Пиндикса. – Стены из них получаются, конечно, не такие прочные, как из сердец героев, но жаловаться не приходится, ведь герои сюда попадают не часто.
Пиндикс с презрением тряхнул головой:
– Хм. Ты так гордишься этой стенкой, что можно подумать, ты сам ее построил.
– А вот и построил! – завопил Аф. – По крайней мере, я был здесь, когда ее только начали возводить!
Гвидион наконец обрел голос.
– Торм, спаси меня! – взревел он. Все стражники вокруг тут же обернулись к Гвидиону, и тогда рука с перепончатыми пальцами зажала ему рот.
– Забудь о нем, слизняк, – прошипел Пиндикс, – в Городе Раздоров существует только один бог, и ему не нравится, когда его подданные взывают к другим божествам. Нам все равно, если ты начнешь сводить с ним счеты в первый же день, как окажешься на свободе, но сейчас ты наш подопечный. Такое поведение плохо скажется на нас с Афом.
– А неприятности нам ни к чему, – добавил стражник с волчьей головой и, сжав костлявую руку в кулак, ткнул им в челюсть Гвидиона, раздробив ему кости. Изо рта тени посыпались зубы, словно мраморные камешки из прохудившейся котомки.
Пиндикс нахмурился.
– Ты наш худший враг, Аф, – вздохнул он, закрыв Гвидиона кожаным крылом от новых ударов. – Если он не сможет говорить, в замке на нас разозлятся не на шутку. Помнишь, что случилось в последний раз, когда ты свернул голову той тени?
Аф распрямил кольца змеиного хвоста:
– Ничего, заживет. Кроме того, он ведь взывал к другой силе, а ты знаешь правила на этот счет.
Пиндикс неохотно согласился, но на всякий случай влез между Гвидионом и Афом в ожидании, пока откроются ворота.
Откуда-то с вершины башни зазвучали рожки. Темные двери со скрипом распахнулись ровно настолько, чтобы пропускать не больше троих, идущих плечом к плечу. Стражники подталкивали своих подопечных к входу, затем проходили сами, следуя по пятам. Тени тщетно пытались сопротивляться, не желая преодолевать последние несколько шагов до ворот, за которыми начинался Город Раздоров. Но сзади напирали тысячи проклятых душ, так что упрямцам приходилось подчиниться натиску толпы.
За воротами начинался прямой бульвар, по обеим сторонам которого стояли сотни скелетов-стражников, вооруженных пиками и копьями. Единственным предназначением солдат-зомби было мучить новичков, а заодно и их надсмотрщиков. Действуя своим острым, как бритва, оружием, они отсекали куски плоти, мгновенно превращавшиеся в кашу под ногами толпы. Вдоль бульвара, прячась в тени, нетерпеливо поджидали какие-то твари с голодными глазами в надежде поживиться кусочком.
Если бы кому-нибудь, кто прошел через ворота, нужно было дышать, то он задохнулся бы, не сделав и десяти шагов. В воздухе стоял непрерывный гул, но соткан он был не из молитв, как на равнине Фуги, а из пронзительных злобных ругательств и страдальческих криков. Возле ворот гул становился оглушительным, так как все переходили на крик. Но по мере продвижения толпы к центру города шум постепенно поглощался десятиэтажными зданиями из бурого песчаника, прочертившими на фоне неба изломанный контур.