Прилив
Шрифт:
Мы соединились в желобе волны. Яхта словно ждала меня. Я схватил бакштаг. Тут снизу пришла волна, порыв ветра взревел в оснастке и яхта так мощно рванулась прочь, что едва не выдернула мои руки из суставов.
Я взобрался на борт и перевалился в кокпит, упав там на колени. Люк был открыт. Я на ощупь включил навигационные огни и свет в каюте. Меня волновало и кто обнаружил меня, и что нашел я.
Во всяком случае, думал я об этом.
Настил каюты был красным. Я зажмурился: сегодня вечером все было красного цвета.
Когда я открыл глаза, он все еще
То, что послужило причиной такой окраски, лежало около вентилятора на палубе. Яхта накренилась, и что-то заскользило по настилу: то, чем некогда был Тибо Леду. Тело все еще было его, но не голова. Вместо нее был красный кровавый шар. Кровь была повсюду, но она уже не сочилась из Тибо.
Я спустился по ступенькам вниз. Его ударили чем-то острым и тяжелым прямо под левое ухо. Он не дышал. Пульса не было. Кто бы ни ударил Тибо, удар оказался достаточно сильным, чтобы убить его.
Мой старый друг Тибо.
Я отвернулся. Ноги липли к залитому кровью полу, когда я вытаскивал карту. Руки так дрожали, что едва удалось ее развернуть. Вода с одежды капала на нее. Номера квадратов морского дна разбегались, словно муравьи. Судя по компасу, ветер был западным с примесью северного. «Тибо мертв». Номер буя точно указывал наше местоположение. «Тибо мертв». Мы направлялись к широкому плоскому илистому берегу с устричными банками и валунами. «Тибо мертв».
Точнее: я направлялся. Кроме меня на борту никого не было. Тибо более нет. Осталась лишь оболочка его.
Бедняга Тибо мертв.
Автопилот, похоже, был сломан. Я вскарабкался на палубу, где уже исчез, испарился сильный запах крови, исчез благодаря холодным порывам ветра и дождя. Кливер все еще хлопал там, впереди, периодически натягиваясь. Мы сильно накренились, двигаясь на северо-восток поперек приливной волны. В этом направлении идти нельзя. Я схватил штурвал.
Он холостым ходом крутанулся в моей руке.
Я выхватил из скоб напалубный фонарь и стянул кожух с цоколя, в котором находился приводной механизм штурвала. Там на паре цепных звездочек, связанных с рулевым управлением, следовало находиться большой толстой цепи от мотоцикла «БМВ».
Но ее не было.
Несмотря на холод, меня прошиб пот. Боль ушла, перехлестнутая обширным пламенем, охватившем мое тело и конечности. Румпель на случай аварийной ситуации лежал в специальном рундуке в транце. Я откинул скобы и нащупал его.
«Аркансьель» прервал на время свое стремительное движение. Я понимал, что означает эта задержка: в восьми футах под моими ногами киль судна прочесал ил.
Волны были небольшими, но крутыми и резкими. Одна из них сильно ударила снизу. Пальцы мои от соприкосновения с распорками буя распухли как аэростаты. Румпель выскочил из них, отлетел к бортовой палубе и перевалился за борт.
Киль вновь соприкоснулся с илом, и я, не устояв на ногах, упал на колени. Справа по борту виднелась полоса белой воды. Кливер натянулся, и мгновение все было спокойно, только загрохотал и засвистел кильватер «Арка», рванувшего вперед. Ни звука от тела Тибо, лежащего в луже крови
Но со стороны правого борта, оттуда, где волны бьются о берег, оставляя на нем белую пену, доносился сильный, все сотрясающий грохот.
Я ударил по кнопке запуска двигателя — никакой реакции. Они перерубили якорную цепь, провод рулевого управления и подводящие провода аккумуляторной батареи двигателя. И отчалили в своем «Зодиаке», бросив яхту на подветренной стороне побережья. Они оставили убитого, чтобы волны омыли его — такую же жертву ужасного несчастного случая, как и его друг ирландец, которого, должно быть, еще раньше трагически снесло за борт.
Никто не должен был уцелеть.
Киль «Арка» спотыкался, вновь освобождался, снова зацепился, и теперь крепко. Вновь раздался страшный грохот.
Яхту с размаху бросило набок. Все вокруг внезапно наполнилось ревом белой воды. Что-то с треском разломилось. На фоне чуть светлеющего неба я увидел, как мачта медленно сложилась вдвое и погрузилась в пену. Я бросился в каюту, достал из сумки бумажник и сунул его в карман. Затем вытащил из транца подковообразные спасательные круги и втиснул их под руки. Что-то колотило в корпус яхты словно гигантский молоток. К тому же внутри нее все сместилось и растиралось в жутком трении. Мы находились в бурунах. Волна накрыла меня с головой и потащила вниз, вниз. Спасательный леер врезался в меня. Я кричал под водой, мечась вверх тормашками, а яхты более не существовало.
Наконец я вырвался на поверхность, вдохнул и заметил длинные ревущие полоски пены, бегущие в общей массе белизны. Затем волна с грохотом обрушилась на меня и я врезался головой и плечами во что-то очень твердое. «Ах, да, — подумала часть меня, словно бы отдаленная от громыхания волн. — Это бетонированные садки для хранения моллюсков. Их сооружают вблизи берега».
Вслед за этим пришла боль и меня снова швырнуло: глаза и рот широко открыты, в голове ритмы тамтама. Волна подняла меня, покачала на гребне, швырнула на покрытый крупными камнями берег и откатилась.
Я лежал на валунах среди дождя и ветра, чувствуя вкус крови на губах. Мой стон напоминал мяуканье.
Затем я заставил руки и колени передвигать меня вперед через камни. Обломки устричных раковин впивались в ладони, но я не ощущал их: нервная система бездействовала уже добрых полчаса.
Продолжая карабкаться, я следовал своего рода эволюционному инстинкту: держись, насколько возможно, подальше от воды, чтобы не дотянулись до тебя ее сильные, цепкие руки. Вот уже галька стенки набережной. Я подымался все выше. Там, на идущей вдоль берега песчаной дороге, я оглянулся и увидел темное побережье и белые буруны. Что-то длинное и черное лениво ворочалось там, словно мертвый кит. А позади, далеко, в направлении огней Сан-Мартен-де-Ре расцветал и исчезал в чернильно-черном море маленький кроваво-красный огонек: глаз, который открывается, окидывает взором море и вновь закрывается.