Приглашенная
Шрифт:
Здесь мы переходим к обсуждению действительной природы феномена времени.
В ходе длительных бесед с персональным куратором «Прометеевского Фонда» мне было разъяснено, что феномен этот никак не может быть описан в виде некоего потока, поскольку природа его – совершенно иная.
Тварное явление времени (не забудем, что «время» есть понятие/существительное собирательное) представляет собой некое подобие многослойной сети или, вернее сказать, пластов упаковочного/обивочного пузырчатого материала, состоящего из непостоянного числа особого рода «подушечек» или, точнее, пузырьков [52] . Эти пузырьки герметичны в отношении друг ко другу, т. е. все то, что заключено в каждом из них, не обладает свойством взаимопроникновения. Временная сеть / «пузырчатая обивка» пребывает неподвижной, а всеобщая для человечества иллюзия «реки» или, опять же, – потока, смещения «струй»,
Это также означает, что темпоральная сеть (или, пожалуй, «колония») увеличивается не «в длину», а, скорее уж, «в толщину». Итак, время не движется «лентой», а «нарастает» с одной стороны, а с другой – «утончается». Т. е. – условно – «сверху» оно «толстеет», но при этом – убывает «снизу». Так происходит потому, что по наступлении смерти пребывание во времени прекращается. Усопший исторгается из временной среды, и его пузырек перестает существовать. Или, точнее, все эти темпоральные капсулы/пузырьки/ячейки, в каждой из которых всякий усопший обитал при жизни, исчезают, сводятся в нечто единое. Оно-то и изымается – вместе со своим содержимым, что бы оно из себя ни представляло, – из состава времени.
Отлично помню, как я, не выдержав, перебил собеседника – и поинтересовался, сколько же таких капсул приходится на долю каждого из нас.
Ответом было: их нарастание приостанавливается сразу же по завершении телесной жизни индивидуума. Но это я уже усвоил и без куратора. Мне желательно было узнать, какова, так сказать, периодичность образования пузырьков.
Далее разговор наш касался следующих подтем, которые я конспектирую в форме вопросов и ответов:
– Как следует исчислять количество темпоральных капсул, приходящихся на данную человеческую жизнь/ особь?
– Это и есть вопрос членения/природы времени.
– Можно ли предположить, что человек постоянно (каждое «мгновение») перемещается в новую капсулу? И какова протяженность этого постулированного «мгновения»? Может ли оно быть каким-то образом измерено?
– Неизвестно, т. к. мы всё еще не знаем, что такое время, «из чего оно состоит». Но, поскольку нам стало понятней, какименно оно функционирует в отношении/«вокруг» человека, наши возможности применить это знание на практике резко возрастают. Великие скульпторы древности не знали химического состава мрамора, – заметил применительно к данному случаю мой куратор. – Но это не помешало им высечь из этого неизвестного им вещества великие произведения искусства [53] .Мне, впрочем, показалось, что он уклонился от ответа.
Итак, по словам куратора, Силы Знания, преодолев косное упорство Сил Природы, разработали методику проникновения (при строго определенных условиях) сквозь оболочку личной темпоральной капсулы – от начальных ее модификаций и до уровня последней из уже сформированных (т. е. по воображаемой линии «от прошлого к настоящему», считая, т. с., «сверху»).
Как следствие этого, обитателю «вскрытой» капсулы предоставляется возможность перемещения в области темпорального пространства («настоящее время/местопребывание») иного индивидуума при данных темпоральных координатах, соответствующих некоей условной позиции наблюдателя, каковая и принимается за точку отсчета в процессе перемещения. Получается, что для перемещенного/освобожденного из узилища индивидуума это иное/«чужое» темпоральное
1) физические:
воспользоваться своим правом мы можем только в том случае, если индивидуум, с которым мы желаем вступить в общение, жив и общение это нам будет позволено продолжать только до тех пор, покуда продолжится его физическое существование;
2) юридические:
необходимо согласие обеих сторон и наличие материальных возможностей у принимающей стороны. Но кто вправе дать такое согласие? Юристы Фонда, действуя в соответствии с прецедентным правом, сочли, что такое согласие должно быть получено от обитателя последней – к моменту обращения в Фонд с ходатайством – темпоральной капсулы как стороны принимающей, с подтверждением от стороны приглашаемой. В вашем случае искомое подтверждение было получено, не так ли?
Полученные мною объяснения (в области феномена времени) – а получал их я от персонального куратора умеренными порциями – меня обрадовали, но, правду сказать, нисколько не удивили. Конечно, сам я ни за что не смог бы так браво и четко изложить их ни на словах, ни на письме, вообще привести их в удобопонятный вид хотя бы для собственного моего внутреннего употребления. Зато я догадался обо всем много прежде посещения «Прометеевского Фонда» – и, аккуратно закрывая шкатулку с накопившейся в ней темпоральной материей в разграбленной комнате Маленкова, уже нечувствительно рассуждал и действовал исключительно с учетом этой догадки. Мне ни разу не приходилось специально изыскивать ей подтверждения, потому что таких подтверждений у меня было хоть отбавляй.
Всегда отрадно, если твоя правота – удостоверена кем-либо значительным и сильным, но в особенности меня утешало другое: «Прометеевский Фонд» предоставляет мне способ достойно отплатить т. н. Силам Природы за все причиненные унижения.
Однако по несчастному своему характеру я вскорости стал тяготиться ролью почти безмолвного слушателя, объекта приложения родительских забот Фонда о моем благополучии. Виной тому была, конечно, моябеспокойная личность, но причиной – манеры моего персонального куратора. Его отвлеченная улыбка, его издевательская, если мои подозрения были верны, предупредительность, его всегдашняя готовность отшутиться, его неуловимая стремительность в переходах от самого для меня главного, да так и не обсужденного, к остроумным, даже пронзительно остроумным, но посторонним рассуждениям – все это становилось мне невтерпеж.
Не однажды я спрашивал у него о портрете Сашки Чумаковой, который, надо полагать, по-прежнему оставался в галерее-музее «Старые шляпы» – где я не бывал вот уже более трех недель. Персональный куратор с вниманием, «по-врачебному», молча поглядывал на меня, уважительно задумывался – и наконец с долей добродушного юмористического недоумения чуть-чуть пожимал плечами, взъерошивая при этом свою легкую бороду.
Портрет. О да, точно. Портрет привел тебя сюда, он нас, можно сказать, познакомил; и за это ему спасибо. Признаться, он, куратор, портретом еще не занимался. А – надо? Мне это в самом деле теперь может что-то дать? Или я хочу получить его в свое распоряжение? Чтобы его преподнесли мне в подарок?.. Он-то, куратор, всегда предпочитал оригинал – даже самому лучшему изображению, так что в русской тюрьме ему пришлось бы плохо.
– А в чем связь? – поневоле интересовался я, и персональный куратор с нарочитым сокрушением, лукаво посмеиваясь, пояснял, как забавно было для него узнать, что русские, будучи в заключении, онанируют на женские снимки, даже не обязательно порнографические, а, например, на журнальные обложки. Когда ему впервые сообщили об этом в Москве, он до того заинтересовался, что по возвращении принялся старательно выспрашивать подробности у своих американских и британских приятелей – из тех, что знакомы с тюремными нравами. Ничем подобным на Западе в тюрьмах давно не увлекаются, а е…т друг дружку всеми возможными способами. /…/ Наши недостатки – это продолжение наших достоинств. У вас, русских, невероятно богатое воображение, вот поэтому вам достаточно фотографии.