Приглашенная
Шрифт:
Все складывалось как нельзя лучше, и разговор наш смещался в желательном для меня направлении.
Я признал, что особое отношение к «фантастике» в России, особое ее воздействие на нас, ее преломление в русском сознании – подмечены куратором безошибочно. И я сам, разумеется, не свободен от этого воздействия. Частично. Но если мы с ним все еще обсуждаем феномен времени, то бесконечные «хроноклазмы», которыми нашпигована «фантастическая» литература, ни в чем не вызывали моего к себе доверия. Эта область меня занимала с детства, и разобрался я в ней лучше известных писателей-фантастов с зубами вместо глаз.
Кроме
Персональный куратор приостановил свои выразительные гримасы, на быструю смену которых он был большой мастер.
– Допустим, некто, благодаря «Прометеевскому Фонду», получает возможность повторного… – я замешкался, – соприкосновения с… тем, кто находится… находился на ином темпоральном участке, а значит, их капсулы… одна из капсул… станет проницаемой для другой… другого, то сохраняется ли при этом возможность контактов обычных?
– Каких-каких? – переспросил куратор.
– Тех, которые происходили… вне… до обращения в «Прометеевский Фонд». Допустим, соприкосновение на ином темпоральном участке уже наступило, оно длится. Сохраняется ли при этом возможность… контакта индивидуумов… на прежнем… общем для них темпоральном участке?..
Персональный куратор помалкивал.
Я надеялся, что собеседник меня не поймет, посоветует не утомляться, и тогда мы отправимся с ним выпивать; была моя очередь; нынче я предложил бы ему отведать старинный русский коктейль «бомба» – коньяк пополам с шампанским; его предпочитали завсегдатаи наших ипподромов.
Но получилось иначе.
– Ага! – воскликнул персональный куратор. – Мы должны были бы объявить, что ты ни в коем случае не должен предпринимать таких попыток, Как полагается у знаменитого русского писателя Рэя Бредбери. Я-то думал, тебе все давно понятно. Ник. Относительно людей Силы Природы поддерживают временной баланс в виде феномена исключительно личного. У каждого свое время [56] , а всеобщее согласование времени – это древняя культурно-психологическая иллюзия, компромисс по взаимному согласию, Ник. Полезный для организма самообман. Просто люди постепенно приспособились, а не то человечество схватило бы хронический jetlаg с морской болезнью, и все бы только и делали, что непрерывно блевали.
– Ты же знаешь: ничто так легко не разрушается, как чувство времени, – продолжил куратор, когда мы вволю посмеялись. – Пару недель тебя подержат взаперти при искусственном свете или совсем без света – и ты уже толком не знаешь, день сейчас или ночь, сколько их, этих дней и ночей, прошло. А если ты сидишь взаперти не один, то обязательно начинаются споры: сейчас утро! Нет, сейчас вечер!.. Потому что не видно движения маятника: день – ночь, светло-темно. Стоит только лишить контрольную группу контактов с внешним миром, и довольно скоро их временное согласование друг с другом будет нарушено. Потому что общего для всех времени – нет. И наступает неразбериха.
Далее куратор сообщил, что – предположительно – общая масса темпоральной материи не является постоянной. Исследования, проводимые Фондом, показывают, что ее будто бы становится все меньше и меньше, тогда как людей – все больше и больше; парадокс, а?!
Но если, как он только что сказал, общего времени для нас – или у нас? – нет, то как этот парадокс надо понимать?
– Общего времени нет у людей, – поправил меня
– Но ведь «Прометеевский Фонд» сумел с этим справиться?
– Как они объясняют, мы в состоянии проникнуть под оболочку только одной определенной капсулы зараз, и только при особых условиях. Все прочие твои капсулы остаются закрытыми. Понятно, их становится больше, но каждый до конца жизни находится в своем собственном, отведенном ему времени, и это состояние базовое. Оно не поддается нашим усилиям. И вообще, Ник, я культуролог.
Он, как водится, уклонялся в сторонние соображения, ускользал – но я не мог позволить ему в очередной раз меня околпачить.
– Да я же буду помнить, допустим, номер телефона… И могу позвонить…Куратор неожиданно вскочил на ноги и, ловко принимая какие-то обезьяньи позы, громко запел с преувеличенным кавказским акцентом что-то вроде: « Бит можит, ти забила мой номэр тэлыфона, ну пиристан смияца и пазваны скарэй!..» Я с трудом удерживался, чтобы не запеть и не заплясать вместе с ним, для чего мне пришлось ухватиться за поручни канцелярского креслица, на которое меня усадили. Впрочем, слов я не знал, и мне пришлось бы сопровождать пение куратора мычанием или воем.
– Это замечательная песня, но я ее когда-то чуть не возненавидел, – сказал куратор, когда все успокоилось. – Ты ее тоже помнишь?
Ничего подобного я не помнил. Судя по всему, подразумевался какой-то образчик советской эстрады кавказского или, шире, – восточного – извода [57] . Во мне сбереглось лишь единственное подходящее имя – некоего Рашида Бейбутова, да и то благодаря нашей соседке по коммунальному жилью Иде. По нескольку раз на день она, возясь у своей керосинки, запевала – столь же внезапно, что и мой куратор, – пронзительным истошным голосом: «Ах, эта родинка меня с ума свела-а-а!..», чем вызывала крайнее раздражение моей бабки, что хозяйничала неподалеку.– О-о, вы не любите Бэйбутова?! – изумлялась Ида. – Извините, но я его обожаю.
Куратор был в своем репертуаре. Но меня насторожил – даже, скорее, ужаснул – мой собственный отклик на эту, пускай несколько экстравагантную, но по внешности безобидную кураторскую выходку. Получалось, что я был не в состоянии верно оценить – что же такое творится со мной при посещениях «Прометеевского Фонда», где поначалу всё мне казалось таким умиротворяющим. Чрезмерного значения произошедшему придавать не следовало, но и задерживаться здесь без крайней необходимости – пользы не приносило.