При царе Сервии
Шрифт:
Ультим тоже пятился, намереваясь ускользнуть в дверь.
Вспышка горячей крови не может, однако, быть долговременной у того, чью голову убелила и оголила холодная старость.
Это всех прежде заметил Вераний, выступил на средину комнаты, бросился на свинопаса, обхватил руками поперек стана, свалил на пол, уселся около него, вырвал из рук клещи и поместил их ему на нос, как делали палачи при допросах в римских тюрьмах.
Сцена становилась снова комическою, и зрители, отложив страх, принялись хохотать по-прежнему, предполагая, что оруженосец не будет на самом деле терзать старика.
– Женись,
– Женись... женись!.. невеста для тебя овдовела, – закричали все прочие и бывшие в комнате и глядевшие в окошко.
– Женись! – подтянул им охмелевший Грецин, относя это к Веранию и своей дочери.
– Пикумн и Пилумн нарочно для тебя освободили ее от уз... женишься ли? – спросил Вераний.
Свинопас издал в ответ непонятное мычание.
– Ну, что же, дед? Или надавить? – продолжал оруженосец, – но мне тебя покуда еще жаль мучить. Я охотно пригласил бы тебя к себе в отцы посаженые; если бы мой отец был жив и здесь с нами, то он был бы точно таких же лет и такого вида, как ты, «свинопас богоравный».
– Ты цитируешь Гомера, зять? – удивился Грецин, вставая из-за стола.
Вераний не смутился, выдав свою образованность пред сыном сибаритского архонта.
– Цитирую, любезный тесть, цитирую, – отозвался он совершенно спокойно, – хоть и не понимаю, почему Гомер так величает свинопасов... впрочем, «богоравный» – понятие широкое... смотря по тому, каким богам свинопас равен: Приапу, например, быть равным честь не велика.
– Приапу!.. – закричал Грецин и Ультим с новым хохотом.
– Инве.
– Не поминай его к ночи!.. – возразил Грецин.
– Ну, что же, дед Филемон? – обратился Вераний снова к лежащему, – женишься на Бавкиде?
– Лучше задуши меня, озорник! – был хриплый ответ разозленного сторожа.
Вераний с бессердечным хладнокровием тихо и медленно стиснул клещи.
– Женюсь! – вскрикнул Балвентий тоном, которого ничему нельзя уподобить.
– Ты женишься сейчас же? – спросил Вераний слегка разжимая орудие.
– Женюсь сейчас, на ком хочешь, только отпусти!.. – гнусаво промычал Балвентий в слезах от боли.
– На овдовевшей Стерилле?
– На ком хочешь.
Вераний дал ему щелчок в толстый кончик носа и выпустил его.
Хрюкая, точно кабан, со взглядом полным невыразимой злобы, Балвентий заковылял по комнате, растирая нос, намереваясь, для облегчения боли, смазать его салом, но Вераний не дал ему лечиться, снова привязавшись с требованием немедленно вступить в брак с овдовевшей экономкой фламина, Стериллой.
– Но ее здесь нет, – умоляюще процедил Балвентий, пугливо косясь на Верания.
– Ее здесь нет... экая беда!.. – возразил не совсем трезвый оруженосец, – римский закон допускает замещение отсутствующего лица.
– Да она ничего и не знает.
– Ничего не знает... тем лучше! Это ей будет очень приятный, утешительный обряд... сейчас придут девушки; мы выберем из них, впрочем, покуда еще придут, мы успеем сочетать тебя с твоею невестой, если Амальтея согласится заместить ее и родители позволят.
– Ха,
– Не Амальтею, а Стериллу, – шепнул ему Вераний так тихо, что из прочих никто не слыхал, – позволяешь?
– Позволяю... конечно, конечно...
Из свидетелей этого дела только Тит-лодочник ясно понимал, что именно заставило Марка Вулкация решиться на завершение своей любовной комедии таким финалом: Тит, давно приманенный к дому фламина щедрыми подачками, знал, что не красота Амальтеи влекла его внука Вулкация в усадьбу Турна, а стремление найти там себе в ком-нибудь опору... для каких целей, Тит еще не знал, но ему с самого начала заигрываний так называемого «Верания» было известно, что соблазнить красивую особу тайно он всегда мог, но явно назвать своею женою невольницу, хоть и в легко расторжимой форме, римскому патрицию законом дозволено, но по традициям знатных нельзя. Амальтея для Вулкация не пленная княжна, от какой родился царь Сервий; за такую форму усердия к его выгодам фламин Руф не поблагодарил бы своего родственника: брак с Амальтеей опозорил бы всю его семью навсегда.
ГЛАВА XVIII
Свинопас чуть не женился
Когда дело клонилось к концу, – по деревням возникала молва о скорой свадьбе дочери Грецина с царским оруженосцем, – Тита разбирало мучительное любопытство узнать, каким способом Вулкаций опять отвяжется от брачных уз, невозможных для него не только по унизительности, но и вследствие того, что узы, хоть и не брачные, но не менее крепкие, уже опутывали его, соединяли с двумя женщинами: царевна Туллия злая и невольница фламина Диркея, обе коварные, хитрые злодейки, не останавливающиеся ни перед какими средствами для достижения своих целей, не изволили бы Вулкацию стать мужем Амальтеи.
Туллия ничего не знала об отношениях своего обожателя с Диркеей, жившей постоянно в деревенской усадьбе фламина, но к этой последней от кого-то дошла молва о близости Вулкация с царевной.
Диркея ненавидела Туллию злую и самыми страшными словами клялась извести ее.
Пылкая, страстная раба, сквозь все пламя жгучей ревности, все-таки видела невозможность добраться к сопернице с кинжалом или ядом попросту, как она поступила бы с Амальтеей, если б та ответила любовью на ухаживания «Верания».
Диркея решила, что погубить царевну она может только колдовством, и принялась усердно изучать способы волхвований, приглядываясь к действиям бродячих сивилл, появлявшихся иногда на деревенских празднествах.
Если бы Вулкаций женился на Амальтее правильно, в законной форме конкубината, дозволенного у римлян брака свободного с рабой, его постигла бы жестокая кара не от обольщенных им двух женщин, а от деда: за позор фамилии фламин убил бы его по праву старшего в роде.
Брак под именем Верания, раба, отдал бы Вулкация под уголовный суд за ложь и профанацию священного обряда, что имело бы результатом приговор к смертной казни на Тарпее, откуда бросали в пропасть, или в лучшем случае, по ходатайству самого царя, – к вечному изгнанию с лишением всех прав благородного. Это также завершилось бы домашнею смертной казнью от руки деда за позор.