Президент Фу Манчи
Шрифт:
– Вы не собираетесь изменить свое мнение по некотором размышлении?
– Не собираюсь. – Голос Гроссета набирал силу. – Послушай, ты, желтолицее исчадие ада! Ты не купишь меня за все золото Вашингтона. Я посвятил Харвею жизнь… и умру за него!
– Восхитительные сантименты, – пробормотал доктор Фу Манчи, нагибаясь со шприцем в руке над связанным человеком.
– Что вы собираетесь делать? – завопил Гроссет с неожиданным ужасом. – Что вы собираетесь делать? О, грязная желтая свинья! Будь у меня развязаны руки…
– Я собираюсь убить вас, мой друг. Для вас больше
– Хорошо, застрелите меня, – простонал пленник. – Или убейте ножом. Но эта штука…
Он испустил дикий вопль, когда игла вонзилась в его тело. Голубые вены веревками вздулись на лбу и мощных руках связанного человека, когда он последним отчаянным усилием попытался освободиться от пут. Но тщетно. Гроссет мучительно застонал и затих.
Доктор Фу Манчи отдал шприц старому мандарину, бесстрастно наблюдавшему за происходящим, наклонился и приник ухом к груди бездыханного человека. Потом выпрямился и кивнул.
– Вторую инъекцию следует сделать за два часа до операции, – Фу Манчи посмотрел сверху вниз на привязанное к скамье могучее тело. – Ты убил множество людей, защищая своего идола, Гроссет. О семерых жертвах мне известно наверняка, но были и другие. Свою карьеру ты закончишь убийством настоящего врага…
Карнеги-холл был набит до отказа. Такую аудиторию не собрал бы и Фриц Кестлер. Безрассудные обещания Харвея Брэгга – к которому серьезные политики относились, как к ничтожному царьку местного значения, и который превратился теперь в признанного национального лидера – заставили американцев признать, что диктатура, до последнего времени являвшаяся предметом для насмешек, может действительно установиться в стране.
Лига истинных американцев предположительно насчитывала уже пятнадцать миллионов членов. Многие тысячи бездомных и потерявших надежду людей получили с помощью Харвея Брэгга работу – и этот факт не подлежал сомнению. Все предпринятые старой администрацией меры – даже самые жесткие – не могли погасить лихорадочного восторга, внушаемого простому народу Синей Бородой из Бэквуда.
Неуклонно растущая по численности часть населения считала его спасителем страны. Другие, более разумные граждане видели в нем угрозу для Конституции. Доктор Прескотт – образованный и искренний человек – сумел вбить клин между двумя враждующими сторонами.
Каждый здравомыслящий гражданин оценивал по достоинству стремление доктора Прескотта к разумному управлению страной. Сейчас его целью было расколоть лагерь Брэгга. Но некоторые считали, что втайне он стремится занять президентское кресло – пусть сам Прескотт и отвергал подобные обвинения.
За пределами страны ходили слухи, что он покажет себя сегодня вечером на дебатах.
У доктора Прескотта несомненно было много поклонников среди мыслящих людей, и политические эксперты понимали: если в одиннадцатом часу на его чашу весов ляжет авторитет аббата Тернового Венца, то силы Орвина Прескотта станут столь же грозными, как силы Харвея Брэгга.
В течение нескольких последних месяцев все остальные претенденты
Огромное здание полностью находилось под контролем полиции. Переодетые полицейские патрулировали по всему маршруту от дома Дюма на Парк-авеню до дверей Карнеги-холла. До самого начала дебатов никто не знал о местонахождении Прескотта. Зоркие полицейские впустили в зал зрителей, числом более трех тысяч, внимательно разглядывая каждого входящего.
Военный оркестр играл патриотическую музыку – и три тысячи голосов подхватывали отдельные песни. Публика пребывала в напряженном ожидании и страшном возбуждении.
Найланд Смит находился в недосягаемом для гула взволнованной толпы офисе, откуда поддерживал постоянную связь с полицейским управлением и Феем, дежурившим у телефона на верхнем этаже «Регал-Тауэр». Марк Хэпберн в очках и с бородой ходил по всем этажам Карнеги-холла и время от времени докладывал о результатах наблюдений.
Снаружи свет прожекторов превратил ночь в день. Группа кинооператоров ждала прибытия в Карнеги-холл известных представителей высшего света.
Тысячи разочарованных, не сумевших попасть на дебаты, запрудили близлежащие улицы. Патрульные полицейские – пешие и конные – расчищали в толпе дорогу для подъезжающих машин.
Хэпберн вошел в офис как раз в тот момент, когда Найланд Смит опускал трубку на рычаг. Смит обернулся и вскочил на ноги.
Сара Лэкин, сидевшая в кресле у стола, вопросительно взглянула на вошедшего. Марк Хэпберн отрицательно покачал головой и снял очки.
– Почти наверняка можно утверждать, – произнес он по обыкновению бесстрастным, монотонным голосом, – что аббат Донегаль здесь еще не появлялся.
Найланд Смит принялся расхаживать взад-вперед по комнате, дергая себя за мочку левого уха. Потом сказал:
– И с Мотт-стрит тоже никаких новостей не поступало. Я начинаю удивляться… и сомневаться.
– Я считалась с вашим мнением, – раздался серьезный голос мисс Лэкин. – Но никогда не скрывала своей точки зрения. Полагаю, поверив письму (написанному, надо признать, действительно рукой Орвина), вы совершили ошибку.
– Телефонный звонок Мориса Норберта, поступивший сегодня утром, подтверждает верность предпринятых нами шагов, – сухо заметил Хэпберн.
– Здесь я должна согласиться с вами, капитан Хэпберн, – признала мисс Лэкин. – Но не могу понять, почему мистер Норберт не смог навестить меня или вас лично. Действительно, у Орвина есть обыкновение скрываться от прессы перед разными важными выступлениями, но до сих пор я входила в число его доверенных лиц. – Она поднялась с кресла. – Я знаю, сэр Дэниз, что вы сделали все возможное, чтобы установить местонахождение Орвина. Но я боюсь. Так или иначе, я боюсь.
Издали донесся приглушенный восторженный рев толпы.