Превращение
Шрифт:
— Я просто пытался попасть домой… Просто возвращался обратно… — Он до крови закусил губу.
— Ты правильно не веришь мне. Не верь никому. Здесь во дворце есть даже рей-киррах, в келидском эмиссаре.
— Рей-киррах? — Он широко раскрыл глаза. Я сильно напугал его. Он и не подозревал, что такое возможно рядом с ним. Так же, как и я.
— Он не узнает тебя. Но будь осторожен. У тебя больше нет защиты. По большому счету, надежнее всего спасаться в одиночку, но я помогу тебе, если смогу. Скажи, что ты хочешь?
Он не отвечал, отвернувшись в сторону.
— Ты уже долго… живешь здесь? — Он не смог произнести нужного слова.
— Я раб вот уже шестнадцать лет. С падения Эззарии. Тогда мне было восемнадцать, — шестнадцать лет — вся его жизнь. Ему она, наверняка, казалось вечностью.
— Кем ты был раньше? Ты знал, что такое мелидда?
Я понял, что он хотел сказать. Если у него есть настоящая сила, а у меня ее не было, возможно, он сумеет избежать моей участи.
— Это единственный вопрос о прошлом, на который я отвечу, потому что я оставляю прошлое прошлому. И тебе придется сделать то же самое, — я смотрел ему в глаза, чтобы он понял, что я говорю правду. — Я был Смотрителем.
Он совсем побледнел. Я вложил в его руку кусок хлеба и заставил его поесть. Он съел немного, а потом разом выложил то, что давило на него: он заговорил о настоящем.
— Они пытались заставить меня назвать мое имя, носить их бесстыдные одежды и падать перед ними на колени, как будто они боги. Они велели мне прислуживать за столом. Я должен был прикасаться к их отвратительному мясу и гнилой пище, и мыть им руки их грязной водой.
Конечно, они хотели, чтобы он прислуживал за столом. Он был приятным хорошо сложенным юношей, наивным, невинным. Ненависть заклокотала во мне. Я понадеялся, что рей-киррах не охотится в этот момент, не то он найдет подходящий для себя сосуд во мне.
— Есть еще несколько вещей, которые я должен рассказать тебе о застольных традициях дерзийцев…
Прошло еще полчаса, прежде чем Дурган открыл люк и велел мне выходить. Я пожал дрожащую руку мальчика и сказал:
— Ты переживешь это. Чистота в твоей душе. Ее никто не тронет. Боги увидят в тебе свет, — хотел бы я верить в это.
Когда я начал подниматься по лестнице, мальчик закрыл глаза и прижал сжатые кулаки к груди.
— Лис на Ллир.
— Тьенох хавед, Ллир. Нефаро вид, — произнес я. Спи спокойно.
Я не знал, что делать с Ллиром. Инстинкт требовал, чтобы я отошел в сторону. Одиночество безопаснее, как я сам сказал ему. Тогда ему придется самому усваивать уроки жизни, и чем скорее, тем лучше. Но желание завоевать его расположение и получить ответы на мои вопросы было так велико, что я ощущал его почти физически. Судьба в лице Александра сделала выбор за меня.
На следующий же день я переехал во дворец, чтобы быть под рукой у принца и его людей. Приготовления к его дакраху шли
Только через неделю я снова увидел Ллира. Принц велел мне читать за ужином некую поэму, сочиненную какой-то влюбленной в Александра дамой и посвященную будущему празднику. Когда я закончил чтение плаксивого опуса, принц не приказал мне уйти, поэтому я сел в тени за его подушкой и видел, как эззарианский мальчик начал омывать гостям руки. Глаза его глубоко запали, кожа была почти прозрачной. Мое сердце упало. Он не ест. Он все еще искал способа избежать всех тех вещей, которые мы с рождения считали нечистыми, не убивая при этом себя. По эззарианским верованиям самоубийство было высшей степенью испорченности. Уроки жизни надо было еще усвоить. Он не сможет сделать этого, пока не найдет для себя новую веру, которая поможет ему жить. Ллир с трудом заставил себя прикоснуться к рукам крепкого дерзийского воина. А когда тот протянул руку и потрепал мальчика по коротким волосам, я ощутил отчаяние Ллира, как будто на его месте был я сам. Конечно, я и был… когда-то.
Два дня спустя я сидел в каморке Фендуляра, переписывая список вещей, необходимых для приема двух тысяч гостей, которые должны были съехаться во дворец на шесть коротких теплых недель. В дверь постучала девушка-рабыня.
— Мастер Дурган велел тебе прийти в дом для рабов.
По всем правилам было абсолютно недопустимо оставить данную мне работу и подчиниться приказу нижестоящего лица. Но я ни секунды не колебался. Я догадался, что произошло.
Дурачок не знал, как сделать это быстро и безболезненно. Он воткнул себе в живот тупой нож для бритья. Дурган положил его в самом темном углу комнаты и накрыл одеялом, чтобы унять его предсмертный озноб.
— Дитя, что ты наделал?
Он не ответил, а только отвернулся от меня. Не из-за моей испорченности. Наоборот.
— Гэнад зи, — произнес он. «Уходи». Ему было стыдно.
Я прижал его к себе, чувствуя, как теплая кровь пропитывает мою тунику.
— Я не боюсь стать нечистым, Ллир. Мне просто жаль. Я хочу… — какая разница, что я хочу? Я негромко запел песню смерти, надеясь утешить его.
— Ты действительно был Смотрителем? — прошептал он. Я однажды тоже задавал такой вопрос одному человеку.
— Да.
— Ты можешь посмотреть… внутрь… и сказать мне, что ты видишь?
— Нет необходимости…
— Пожалуйста, я боюсь.
— Хорошо, — я заглянул в его темные, полные боли глаза, но я не стал читать в его душе, прежде чем ответить. — В тебе нет зла, Ллир. Нет испорченности. Ты дитя Вердона и брат Валдиса. Ты будешь жить вечно в светлых лесах.
Он расслабился и закрыл глаза, я подумал, что его уже нет. Но он сонно улыбнулся и произнес:
— Галадон рассказывал мне, что знал одного мальчишку, который стал Смотрителем в семнадцать. Он сказал, что мне никогда не добиться такой мелидды, даже после тысячи лет тренировки.