Преступница
Шрифт:
Остановившись у книжного стеллажа, брат оперся локтем. "Что и говорить, они не равнозначны, но нам надо действовать наверняка. Фамилия - явно не русская, но, - он помедлил, - неплохая. В конце концов, свет клином не сошелся, не только они - интернационалисты". Взгляд Иосифа скользнул по корешкам, и, примерившись, брат вытащил синеватый том: "Рассказы эстонских писателей", - она прочла мельком, недоумевая. Скользя пальцем по содержанию, он соображал про себя. Наконец, победно присвистнув, Иосиф принял решение: "Отлично. Просто и со вкусом: Тоомас".
– "Кто?" - Маша не могла взять в толк. "Мой дядя и твой отец. Арго Михаил Тоомасович - эстонец. Место работы - объединение "Светлана", мастер сборочного цеха. Мать: все бы хорошо, кроме социального положения: Глебова Антонина Ивановна, русская...
– "А если они проверят?" - Маша ужаснулась. Отныне, по опасной выдумке брата, она должна была выучить легенду, похожую на шпионскую, словно становилась разведчицей, уходившей на задание в логово врага. "Во-первых, не надо переоценивать их усердие, а, во-вторых, на войне как на войне", - он произнес непреклонно, как будто прочитал ее мысли. "Военная машина", - Маша закрыла глаза.
"Брось, - Иосиф сел рядом, - бояться нечего. Тем более, - он улыбнулся, - мы же с тобой аргонавты. Глядишь, и доплывем...
– Он поднялся и заходил по комнате.
– Нет, ты, пожалуй, та самая голубка..." Маша улыбнулась.
Достигнув плавучих скал, сближающихся и расходящихся, аргонавты выпустили вперед птицу. Она успела пролететь, повредив лишь перья хвоста. Сочтя это благоприятным предзнаменованием, кормчий направил корабль между скалами. "Арго" сумел проскочить, но повредил корму. После этого плавучие скалы застыли навечно, но все-таки между ними остался узкий проход. "Ладно, - она ответила, - ладно. Голубка так голубка. Бог с ним, с хвостом".
У дверей стояла недлинная очередь. Она двигалась довольно быстро, и Маша, занятая своими мыслями, не успела как следует испугаться. Лысоватый дядька, руководивший девочкой-секретаршей, указал на стул. Девочка подала бланк, и, мысленно сверяясь с затверженной легендой, Маша заполнила: графу за графой. Стараясь не выказать робости, она подошла и протянула. Лысоватый возложил на нос очки и углубился в работу. Первым долгом он заглянул в аттестат и, пробежав глазами, кивнул неопределенно. Потом разложил заполненные листы и, уткнувшись, зашевелил губами. "...Так-так, Тоомасович... эстонец... Хо-ро-шо", - он поднял на Машу глаза и, скользнув, остановился на шее. Почти физически она чувствовала, как под этим взглядом паучий укус начинает вспухать. Вот сейчас он ткнет опытным пальцем, и, подхватывая лживые документы, она побежит из этого здания - в пустоту. Лысоватый укуса не видел. Он сложил рот в довольную улыбку и, возвращаясь к написанному, протянул: "Поня-ятно". Новая улыбка раздвинула его губы, когда, пробормотав: "Мастер сборочного... рабочая", он закрыл развернутый лист и красным карандашом решительно вывел в правом верхнем углу аккуратную букву: "Р". Лист, помеченный красным, лег в небольшую пачку, и опытным глазом библиотекаря Маша увидела: все они помечены одинаковым шифром. Рядом лежала другая пачка, потолще, и, заглянув украдкой, Маша заметила, что там буквенных шифров нет. "Идите и готовьтесь", - лысоватый напутствовал по-доброму, словно радовался тому, что ее случай - пусть и не самый обычный, но вполне благоприятный, как ни взгляни.
Дрожь добралась до кончиков пальцев, едва она вышла за дверь. Ничего не видя вокруг, Маша пошла вдоль стены. Чувствуя в руке экзаменационную карточку, она с трудом вспомнила слово: аусвайс. Карточка была чистой: любой патруль, попадись он теперь на дороге, отпустил бы ее. Дорога, по которой она шла, свернула неожиданно и круто, и глазам открылся темноватый коридор, совсем не похожий на университетский. Этот был изогнут, и разлетевшийся взгляд впивался в скругление стены. Маша шла вперед, не решаясь остановиться. Там, за ее спиной, могло разворачиваться что угодно: замирая, она представляла, как опомнившийся лысоватый уже накручивает телефонный диск, пытаясь связаться с университетом. На следующем шаге каблук отозвался новым звуком, и, заглянув под ноги, Маша увидела люк, забранный клетками стекла. Снизу, из-под мутного перекрестья, пробивался неверный свет, и, не решаясь шагнуть, она замерла, вглядываясь. Там, под полом, по которому она, только что вручившая полицаю поддельные документы,
Войдя в аудиторию, она обмерла. Математику принимал человек, один взгляд на которого сводил на нет весь тщательно выстроенный обман. Легенда, придуманная братом, разбивалась бесславно, стоило взглянуть в его глаза, широко и выпукло поставленные над острым птичьим носом. Короткие мысли бежали в Машиной голове: она читала билет и думала о том, что если этот - заодно с лысоватым, вот сейчас, взглянув на поддельные документы, помеченные условным шифром, он выведет ее на чистую воду. Этого - в своих расчетах - они с братом не сумели предусмотреть.
Заняв свое место, Маша склонилась над листком, но мысли путались: предательская таблица умножения пустилась вскачь, так что, вычисляя, она проверяла себя, пересчитывая на пальцах. Само по себе задание не было трудным. Если бы не дрожь, сводившая пальцы, она справилась бы куда быстрее, но он ходил за спиной, как будто присматривался. Сквозь платок, повязанный вокруг шеи, она чувствовала его пронизывающий взгляд. "Доигрались... доигралась", - с тоской Маша думала о том, что из этой воды ей уже не выйти сухой.
Он подхватил стул и сел рядом. "Что ж, погибать так..." - ни за что на свете она не станет облегчать его задачу. Решимость принесла неожиданные плоды. Дрожь унялась сама собой, и, усмехнувшись короткой усмешкой брата, Маша заговорила собранно и спокойно. Ясно понимая, что надеяться, в общем, не на что, она предложила векторное доказательство, опережая дополнительный предательский вопрос. Противный звук, похожий на шуршание, ворохнулся за ушами, когда, договорив, она увидела: он поворачивается к ней, усмехаясь. Теперь, не найдя ошибок, но высмотрев главное, он должен был вернуться к столу и, сверившись с листами, рассованными по ящикам, обнаружить обманный шифр и аннулировать аусвайс.
Пыльное перекрестье, закрывающее подвал, плыло перед Машиными глазами, когда профессор, угрожающе хмыкнув, поднялся с места. Она не поворачивала головы, потому что знала наверняка: вот сейчас он тянет на себя ящик и вынимает тайный лист. Лучше, чем кто-либо другой, куда как лучше всех лысоватых, он знает, что эта девочка, знающая векторные доказательства, должна стоять в безнадежном списке. Спиной она слышала: кто-то, не имеющий лица, подходил к ней и вставал рядом. Этот кто-то дожидался профессорского знака, чтобы, вывернув ее руки, выдернуть с места и, дотащив до подвального люка, бросить вниз - на груду истерзанных тел. "Господи, скорей бы", - проклятое черепашье время не двигалось. Ящик скрипнул, и сразу же, следом поднялось шуршание, которое она бы не спутала ни с чем.
Скосив глаза, Маша следила: отложив первый вынутый лист, он берется за другой. На нем, как будто воочию, она различила красную букву "Р", выведенную в верхнем углу. Прищуренные профессорские глаза, обведенные вспухшими веками, раскрылись. Отложив лист, помеченный красным, он отдал распоряжение и, не взглянув на Машу, подписал выставленный балл.
Дома она сообщила родителям. Услышав результат, отец вспыхнул, махнул рукой и отвернулся. Вечером звонил брат: Маша отчиталась, не сообщая подробностей. Назавтра, раскладывая учебники, она поняла: больше бояться нечего. Красная буква "Р", поставленная рукой лысоватого, оказалась сильнее еврейских профессорских глаз.
Первые месяцы учебы, пролетевшие незаметно, были окрашены в счастливые тона. Всякий раз, садясь в автобус, идущий к Невскому, Маша успевала обрадоваться: мрачное здание библиотеки осталось в прошлом. В прошлое канули и пачки требований, и полутемные штольни, и черные халаты. Пропуск, который она не сдала в суматохе увольнения, валялся в глубине письменного стола. Иногда, шаря в темноте под тетрадями, она ощупывала сомкнутые корочки: больше никогда они не раскроются на ежеутренней проходной.