Преступница
Шрифт:
Маша рассказала подробно - до единой детали. "Что-то здесь не стыкуется", - брат выслушал и потребовал повторить. Он остановил тогда, когда Маша добралась до улыбки декана, оценившего ее подвиги с курсовиками. "Не могу понять, - Иосиф заходил по комнате, - как ни раскинь, дело обыкновенное. Я и сам, бывало, грешил: просят помочь - помогал. В каждой группе помощников находится парочка, но откуда такая осведомленность? Те, кому помогают, обыкновенно молчат как рыбы. Ладно: кто, кроме клиентов, мог знать о том, что ты считала чужое?" Маша растерялась. Самой ей не приходило в голову. "Хорошо, поставим вопрос иначе. Кто присутствовал в момент передачи готовых расчетов?" - "Все", - неохотно, опуская стыдные подробности, Маша поведала Валину историю. Иосиф слушал. Улыбка боли и жалости трогала его губы, но Маша, стремившая свой рассказ к победной развязке - молчаливому договору с Наташкой, - этого не замечала. "Ну, вот, теперь проясняется".
–
"Наташка?
– Маша вспомнила взгляд, полный злобы, - Но зачем? Она-то в моей помощи - в первую очередь..." - "Да, вроде бы, незачем, но лед больно тонкий. Сколько раз, говоришь, она поступала?" Наташкину историю с Рафальсоном, которую Маша передала с Валиных слов, брат выслушал настороженно: "Что бы там ни было, но с этой Наташкой, я советую тебе, осторожнее. Не пускайся в ваши девические кренделя. Видишь ли, в договорные отношения девушка могла вступить не только с тобой".
"Так. Вот это смешно".
– Ребром ладони Иосиф пристукнул по столу, когда Маша, стараясь сохранять хладнокровие, рассказала о том, что отдел кадров поддержал выбор декана. Брат выслушал, приподняв бровь. Единственный раз он усмехнулся тогда, когда Маша вспомнила о ногах, неожиданно пустившихся в пляс. "Как это у нас, у русских: дурная голова ногам покою не дает? У тебя, голубушка, народная мудрость наизнанку.
– К нему вернулась мрачная серьезность.
– Кажется, мы перестарались".
Морщась, Иосиф говорил о том, что Машина анкета - святее папы римского, монолит без изъянов. Отдел кадров дело знает, тут они искусники не хуже Микеланджело: тот любил работать с безупречными гранитными глыбами. "Экземпляр, придуманный нами, в природе не встретишь, но, с их точки зрения, этот гомункулус, народившийся в колбе, живее живого. У них, вообще, это дело в моде - объявлять живыми выпотрошенных мертвецов".
– "Я, что ли, выпотрошенный?" - Маша вскочила с места. "Пока что, слава богу, - нет", - брат выразился примирительно.
Маша слушала его рассуждения. Иосиф говорил о том, что служители отделов кадров - сами, своего рода, гомункулусы: безошибочно узнают своих. "Ну и пусть, - она не могла взять в толк, - чем плохо, если ничего не вскроется?" Иосиф помолчал и ответил: "Плохо всем. Минуй нас пуще всех печалей... Уж если они положили глаз... Хотя, черт их знает! Опыт, отец истины, свидетельствует о том, что иногда они предпочитают щербатых". Этого Маша не поняла.
Приветственную речь написали быстро. Пробежав глазами по книжным полкам, брат вынул книжечку Пастернака и, полистав, предложил четверостишье:
Все время, схватывая нить судеб, событий, жить, думать, чувствовать, любить, свершать открытья.Отталкиваясь от этой мысли, брат исписал целую страничку, в которой содержались наилучшие пожелания уходящим. "Ни дать ни взять, надгробное слово", - Иосиф пошутил грустно. Так же грустно он рассказал о том, что на днях встречался с институтским другом. И поступали, и учились вместе. Марик успевал слабовато, распределили в школу - учителем физики. Когда-то Эмдин ему завидовал: Институт Иоффе - не фунт изюму. "Человек предполагает, бог располагает, - брат покрутил головой.
– В нашей стране поди угадай, где найдешь, где потеряешь... Теперь мечтает об отъезде, учит язык".
– "А ты?" - Маша спросила тревожно. "Что мне мечтать впустую? С допуском я - их раб. Да нет, - Иосиф махнул рукой, - грех жаловаться. Работой я доволен. Ясные научные перспективы".
"Жить, думать, чувствовать, любить..." Речь, написанную братом, Маша выучила наизусть. Посадив Татку напротив, она произносила с выражением, и сестра радостно подпрыгивала, предсказывая успех. День, назначенный деканатом, приближался стремительно. Он настал, и, с самого утра не находя себе места, Маша вышла из дома пораньше. В институт она явилась минут за сорок.
Длинный коридор был пуст. Маша спешила, не глядя под ноги. Губы бормотали заученное, словно от сегодняшнего выступления зависела вся ее дальнейшая жизнь. Двери аудиторий, мимо которых она спешила, были заперты. Маша шла, не помня о золотых слитках, которые прежде хранились в этих стенах. Веселье пело в ее ногах, потому что не кто-нибудь, а она сама - своими способностями и хорошей учебой - нашла спасение от паука.
Каблук поехал сам собой. Маша не успела удержать равновесия. Под щекой, нывшей от боли, лежали пыльные стеклышки. Она попыталась подняться, но, застонав, ухватилась за ушибленную лодыжку. Попытки заканчивались неудачей, и, чертыхнувшись от обиды, Маша смирилась с тем, что придется пересидеть. Подтягивая тело на руках - не то солдат с
Декан руководил расстановкой стульев: при его участии на сцене сооружали президиум для почетных гостей. Кивнув Маше по-дружески, он велел ей скрыться за кулисами, чтобы именно оттуда выйти на сцену.
Маша прислушивалась к гулу, наполнявшему актовый зал. Молодые люди, сновавшие по сцене, в который раз поправляли стулья и весело перебрасывались короткими фразами с теми, кто сидел внизу. Мимо Маши, спотыкаясь о ступеньки скрытой лесенки, соединявшей длинный коридор с кулисами, на сцену выходили люди и заполняли президиум. Они рассаживались в принятом порядке, по крайней мере, Маше казалось, что каждый заранее знал свой стул. Шум стихал. Последние волны улеглись, когда, не споткнувшись, на подмостки ступил высокий седовласый человек. Обведя глазами зрительный зал, ректор занял почетное место. Его появление послужило сигналом. Декан, сидевший по правую руку, поднялся и, поднеся ко рту микрофон, заговорил хрипловатым, слегка искаженным голосом. С трудом разбирая слова, глохнущие в складках занавеса, Маша понимала, что речь идет о радости и грусти, с которыми прославленный вуз провожает своих выпускников. "Вы, уходящие от нас сегодня, менее чем через год вступите во взрослую жизнь, и в этой взрослой жизни вам придется ежедневно доказывать свои знания, полученные в стенах родного института. Вы станете нашими эмиссарами на предприятиях и в учреждениях, где ваши знания обязательно будут востребованы". Под щелканье микрофона декан говорил о социалистической экономике, с нетерпением ожидающей специалистов, получивших современное образование, и в продолжение его недолгой речи зал наполнялся веселым гулом. Похоже, слушателям не было дела до чужих ожиданий. Ректор, сказавший несколько слов вслед за деканом, пожелал выпускникам профессионального и личного счастья.
Один за другим выходили ораторы и вставали за невысокую кафедру. Их речи уходили в глубину зала, выше студенческих голов. Выступавших было много. Маша давно сбилась со счета, когда сквозь микрофонные помехи услышала свою фамилию и поняла: вот сейчас. Шум был ровным и глуховатым. Приглушенные голоса подбивали дощатое возвышение. Осторожно отведя складку занавеса, Маша вышла вперед и, обойдя высокую кафедру, встала на самом краю. Кто-то, сидевший в президиуме, напомнил о микрофоне, но, пожав плечом, Маша покачала головой. То, что она собиралась сказать, чуралось микрофонных помех. Наверное, она выглядела нелепо, потому что стояла и молчала, пережидая шум, но невнятные голоса мало-помалу смолкли, и в наступившей тишине Маша заговорила высоким, напряженным голосом. Она начала с затверженного, построенного на четверостишии, но, дойдя до конца, заговорила дальше. Их, уходящих из студенческой жизни, она называла счастливыми людьми, чья давняя мечта, приведшая их в эти стены, теперь наконец исполнилась. Но в то же самое время все они были и несчастными, потому что отныне кончалось их полное право на учебу: "Все, чему вы научитесь с этих пор, станет вашей личной заботой, до которой никому, кроме вас самих, не будет никакого дела. Там, на производстве, вы обретете уважение и самостоятельность. Мы, остающиеся здесь, еще долго будем студентами, но иногда, уважаемые и самостоятельные, вы будете завидовать нам, потому что учеба - это счастье и радость, выпадающие не каждому". Неловко махнув рукой, Маша обернулась к президиуму, и лица людей, сидевших на сцене, расплылись. Глаза защипало, и, боясь расплакаться, она отступила от края и пошла назад, за складки занавеса, не слыша, как за ее спиной несчастные, навеки отлученные от учебы, аплодировали ее словам искренне и горячо.
Нога разболелась к вечеру. Сидя в кресле, Маша внимательно наблюдала, как лодыжка раздувается на глазах. "Ой, смотри, ножка как распухла!" - Татка вертелась вокруг на тощих балетных ногах. Мама принесла таз с водой, и, погрузив ступню в теплое, Маша злилась на себя: завтра из дома не выйти.
В постель ее все-таки загнали. Лежа на высоких подушках, Маша прислушивалась к пульсирующей боли. "Маш, а Маш, тебе очень больно?
– Татка устроилась в ногах.
– Можешь поговорить со мной - секретно?" - "Давай, - Маша кивнула, предвкушая рассказ о малышовых глупостях, - влюбилась, что ли?" - "Ой, нет, ну, это - потом, не я - Катька. Я - про другое".