Преодоление
Шрифт:
Аэродром.
Сохатому теперь остается только приземлить машину. Между посадочной полосой и колесами последние десятки сантиметров полета. И в это время в наушниках раздается взволнованно-тревожный голос руководителя полетами.
– Сто второй, а где же фонарь?
Ивану слышится в этом вопросе испуганная растерянность человека, который мог ожидать что угодно, но только не появления "Мига" без важной детали конструкции, сохраняющей не только работоспособность, но и безопасность летчика.
– Подарил медведям в тайге.
– Сохатый улыбается.
– Они, звери, любопытные. Пусть изучают технику. Может, и нас потом подучат.
Самолет на стоянке.
Силуэт у "Мига" необычный, будто ему сломали спину. Иван ощущает, как в нем вырастает чувство вины перед самолетом. "Вместе со специалистами я обязан ответить на два вопроса: в чем причина? кто виноват? Только после этого можно будет надеяться, что с другими летчиками такой беды не случится".
Уезжая с аэродрома, Сохатый продолжал думать о происшествии. Но исследовал он сейчас не срыв фонаря в полете, а себя, свое состояние в той обстановке. "Что же со мной происходило?" Он старался точно восстановить секунды аварийной ситуации, соединить свои ощущения и свои действия с самолетом и его полетом.
"Неожиданность" взрыва словно током ударила меня по нервам и заставила сжаться в комок. Но это была первая, бездумная, врожденная, защитная реакция, испуг, как проявление борьбы за жизнь. Это присуще всему живому. А уж потом приходит осмысленный этап - стресс".
Он стал рассматривать себя под разными ракурсами, разглядывать "изнутри" и "снаружи". Ему надо было найти в себе самое опасное для летчика состояние - страх, увидеть его проявления. Испуг внезапности, переросший в страх, - плохой помощник в жизни, когда она, может быть, исчисляется уже секундами.
"Не знаю, может, я плохо и неправильно ищу свой страх, поэтому и не нахожу его в себе. Но тем, что поиски не увенчались успехом, я, пилот, доволен… Плох тот летчик, у которого страх может быть сильнее разума, а он в этом себе не хочет признаться, не ищет пути к его преодолению, скрывает эту свою болезнь от других".
…Шли дни, а неудовлетворенность не уменьшалась. В случившемся Иван продолжал видеть и свою вину: техник самолета, его подчиненный, без всякой надобности и в нарушение установленного порядка самовольно разобрал замки закрытия фонаря, а потом неправильно их собрал. Работа делалась им из самых благородных побуждений, но за недисциплинированность техника он, Сохатый, тоже нес моральную ответственность.
Пять секунд
Время ночного полета над океаном кончилось. Иван Сохатый вел свой корабль домой. Кромешная тьма до предела обострила зрение, и ему казалось, что он сейчас не просто смотрит в ночь, а различает самые тонкие ее оттенки. Вглядываясь в темноту через лобовое стек-до фонаря, он подметил, что аспидно-черное небо с яркими звездами неуловимо изменялось. Всходила луна…
Агатово-темная пустота вокруг самолета стала заполняться дымчатой серостью. Померкли звезды. Вскоре луна заполнила
Ночь, потеряв прозрачность, показывала теперь экипажу мир через дымчатый хрусталь воздуха, который лишал прибрежные световые ориентиры четкой контурности.
Ночное светило поднялось в зенит. Оно до блеска вычистило дюраль бомбардировщика, покрыло зеркальными пятнами бликов и матовой пленкой остекление кабины.
От разлившегося вокруг сияния в кабине стало темнее, и Сохатый увеличил яркость подсветки приборов, чтобы читать их показания без напряжения. Лампы загорелись в полный накал, и работать стало приятней. Но ультрафиолетовый кабинный день вступил в соперничество с лунной ночью, соперники сошлись в лобовую на остеклении, отчего оно окончательно потеряло свою прозрачность. Только переднее стекло летчика, защищенное специальным козырьком от попадания на него кабинного освещения, по-прежнему оставалось незамутненным окном в дымящуюся лунным светом ночь.
Самолет плыл в дымке света, от которой Сохатому видно за бортом стало хуже. Не прибавил ему тепла и комфорта этот свет для поэтов и влюбленных, увы, мешающий работе летчика. Лунное серебро достигало земли и отражалось обратно от белого ее покрывала вверх, создавая под самолетом волнующуюся голубоватую глубину. Разглядывая открывшуюся внизу белую пустыню, Иван понял, что летят они над облаками. Фосфоресцируя ледяными кристалликами и капельками воды, они лежали однообразные, без теневых островов и волн. Эта спокойная обманчивость была знакома Ивану: так всегда видится сверху висящая над землей сплошная облачность, когда нет под ней ни тепла, ни ветра.
Уловив опасность, Сохатый настороженно рассматривает расстилающийся под самолетом белый саван, а мысль сопоставляет факты: "Что это? Туман или низкая облачность? Если не туман, то, видимо, близко к этому - смотришь как будто на каток… Туман мог появиться только после того, как мы ушли в полет. И вероятнее всего, появился неожиданно, потому что нам о нем до сих пор ничего не успели сообщить… А может, и знают о нем, но не стали передавать, чтобы раньше времени не волновать… Теперь одна надежда: может быть, нижний край облаков сносный и удастся спокойно сесть…"
Иван рассуждает пока про себя. Не торопится начинать разговор с экипажем о погоде. Ждет, пока штурман или радист сами обратят на нее внимание: встревожить людей можно быстро, только пользы от этого не будет.
Еще раз осмотрев небо и убедившись в отсутствии признаков какого-либо фронтального атмосферного раздела, он приходит к выводу: "Облака или туман местного происхождения. Результат выхолаживания приземного слоя воздуха. Такое часто бывает в этих местах осенью… Зародившийся туман частенько путешествует по воле ветра вдоль рек, он неожиданно врывается из одной долины в другую, набрасывается на аэродромы, похищая у людей звезды, солнце, простор и спокойствие".