Преобразователь
Шрифт:
Все было кончено. Алая пена выплеснулась из ее рта на пол. Кровь из раны перестала течь, но глаза, ее голубые глаза с ненавистью смотрели на Кловин. Та осторожно закрыла их. И только тут заметила, что щуплый монах в белой рясе неотрывно смотрит на нее.
– Я зря положился на вас – вы сделали все, чтобы она не дожила до моего возвращения. Значит, вы ее знали?
Кловин кивнула и посмотрела на свои окровавленные ладони. Ее ноздри шевельнулись, как будто она принюхивалась к чему-то.
– Именем Святой инквизиции вы поедете со мной…
Женщина
– Кто хозяин этих земель? Я требую правосудия.
– Барон Рэндальф фон Франц.
Путница вздрогнула и опустила голову.
Истошный визг разнесся на весь трактир. Зазвенела разбитая посуда.
Путница вскочила с лежанки и обернулась.
– Господи Иисусе! – пробормотал монах и отступил в коридор.
Вместо женского тела, на шкуре шипя и пенясь растекалась омерзительная лужа слизи, в которой плавали остатки волос и кровавые сгустки.
– Ведьма, держи ведьму! – трактирщица зашлась в крике, тыча в странницу толстым пальцем.
– Никому не двигаться! Именем барона, судьи и господина этих земель, вы последуете за нами! – на пороге, лязгая доспехами, возникли двое мужчин в серых суконных плащах. Звеня шпорами, они прошли в комнатушку, отчего в ней сразу же стало тесно. Оглядев залитую липкой дрянью шкуру, они осторожно свернули ее и велели отнести в повозку. Потом взяли женщину под руки и повели вниз.
Один из них обернулся.
– Святой отец, вам придется поехать в замок. Именем барона.
Он перевел тяжелый взгляд на трактирщицу и ее растерянного Гаспара:
– Будете болтать – язык отрежу. Отдайте клинок.
Мужчина затряс головой, как лошадь, и секунду спустя кинжал, похожий на звериный клык, перекочевал в руки стражника.
Они ушли.
С улицы донеслись скрип повозки и цоканье копыт.
Трактирщица с ужасом смотрела на испачканную солому с опустевшей лежанки да на небольшую лужицу воды, в которую превратилась натекшая с покойницы кровь.
Глава 22
Согласие
– Это меняет дело. Это в корне меняет дело, – тучный мужчина, облаченный в черную рясу, с отделанным эмалью крестом, бросил на собеседника короткий взгляд. Говорил он немного в нос, и от этого речь его звучала невнятно. К тому же он имел привычку странно растягивать некоторые слова, отчего собеседники то подозревали в его речах неуместную иронию, то обвиняли его в принадлежности к виноватому во всем народу.
– Да, отец Виталий. Мне с самого начала казалось, что развязка ждет нас в Москве. И поездка дьякона не так уж и уместна, учитывая его недисциплинированность.
– Ну, вы уже и в волюнтаризме нашего бедного семинариста обвиняете, – из-под тяжелых набрякших век издевательски сверкнули выпуклые глаза.
«До чего же все-таки отец председатель смахивает на пекинеса», – подумал про себя собеседник в такой же черной рясе, правда фигурой в пику первому – высокий и худощавый. В отличие от брюнета отца Виталия, его голову венчали вьющиеся седые локоны, зачесанные с высокого
– Это вам не Ксения Собчак, – отчего-то обронил он, видимо намекая на какую-то давнишнюю историю. У семинариста, между прочим, отец в неканонизированных святых ходит, а брат – преосвященный. Этих Тимофеевых в каждой епархии по штуке.
– Значит, по-братски, так сказать, и разберутся, – отец-председатель тяжело повернулся на стуле, отчего тот жалобно заскрипел. – А другого тот бы к себе и не подпустил.
– Куем, стало быть, кадры? Пополняем ряды, так сказать? В лучших традициях этих стен? – отец Викентий обвел подбородком недавно отремонтированную приемную Отдела по международным контактам и сообразил, что допустил вырваться недопустимому. Теперь внезапно замолчать означало выдать испуг, а этого он позволить себе не мог. Хотя, что и говорить, испугался. При нынешнем – не то что при давешнем. Фонд «Согласие» негласно правил бал, или, выражаясь профессиональными жаргонизмами, сослужил у престола. Но по старой диссидентско-интеллигентской привычке остановиться Викентий уже не мог.
– Вы бы хоть бюстик Никодима куда сдвинули, – зачем-то добавил он и посмотрел в потолок.
Отец Виталий поднял собачьи глаза, припухшие и обведенные темными кругами, что выдавало в нем хронического почечного больного.
– А зачем? – и вдруг весело хмыкнул: – И что Собчак? Собчак – она тоже человек. А отчего не позвать человека? Как заблудшую овцу, – отец Виталий тоже развеселился.
– Вы бы еще балерину эту позвали.
– Можно и балерину, – беззаботно согласился председатель. Лишь бы голая не снималась да короткие юбки не носила. Да ладно тебе, отец, будет у нас и благорастворение воздухов теперь, и…
– Плач и воздыхание, – секретарь вздохнул и, взмахнув шелковым рукавом летней рясы греческого фасону, откинул со лба волосы.
– Душно у тебя.
– Да кондиционер сдох, паразит. Как лето – так одно и тоже. А тут еще дым и сера.
– Да-а, дым – это сила, – пресс-секретарь вздохнул и промокнул лоб. – Так что с дьяконом?
– Предлагаю рукоположить. «Аксиос» и дело с концом. У священника другие проблемы, да и после сорокоуста уже будет не до этого. Если женится… То и ходу ему не будет – ни вперед, ни назад.
– Мне кажется, это разумно, но теперь с этим не так быстро. Кандидаты ждут своей очереди… Да и невесты у него вроде нет. Когда ж ему успеть пожениться? И не в монашеском чине он.
– А мы поспособствуем. Или целибатом пойдет. Церкви нужны верующие священники.
– А как же его… м-м-м… миссия?
– Будем считать выполненной. Вернется же он когда-нибудь обратно? – в словах председателя снова мелькнула неуловимая издевка, и отец Викентий опять невольно сморщил нос. – А вот вернется, мы его и накроем… епитрахилью 82.