Преобразователь
Шрифт:
Женщина указала на нее пальцем.
– Любимчик барона?
Она заметила, как напряглась его шея, но, прикусив губу, он все же осмелился взглянуть ей в глаза. Лицо снова было человеческим, он больше не видел отличий.
Он пожал плечами, отряхивая липкий страх.
– Как тебя зовут? – она вела беседу как ни в чем не бывало.
– Жозеф, по-вашему, – он заставлял себя говорить с ней и смотреть на нее, хотя, видит Всевышний, он бы хотел оказаться сейчас далеко отсюда. Все-таки он жалел ее. Она была пленница, как и он. И в конце концов, он тоже был пришельцем
– Так ты иудей? А-а, значит, Иосиф. – женщина наклонила голову и задумалась. – Подойди и сядь рядом. Если можешь. Ты не крещен?
Мужчина опустился на камень рядом с ней и показал запястье:
– Крещеных иудеев здесь не заковывают в цепи.
– Как это епископ не обратил тебя в свою веру?
– Ему нужен лекарь. И еще тот, кто может разобрать чужие письмена.
– А почему тебя не выкупили? Я слышала, иудеи дают богатый выкуп за своих соплеменников.
– На Верхнем Рейне нас обвинили в сношениях с дьяволом. Тогда зарезали моих отца и мать, а я стал рабом.
– Раб служит из страха и из выгоды может предать. Ты хочешь вернуться к своему народу?
Жозеф-Иосиф отвернулся.
– Госпожа знает, что сегодня ночью может умереть? – вместо ответа он сам задал вопрос.
– Все в руках Божиих. Разве не так?
Они смотрели на воду. Иногда брызги долетали до лица женщины, и она, если могла достать, слизывала их языком. Он замечал это краем глаза, пытаясь снова увидеть ее другой. Холодящий ужас внизу живота смешивался с обжигающим любопытством и заставлял искать в ней черты твари. Эта тварь внушала ему страх, любопытство и возбуждение. Страх овцы перед хищником, любопытство плебея перед виселицей и возбуждение… Возбуждение мужчины и ученого. Ему нужно было знать, он хотел увидеть ее еще раз. Это было вожделение к тайне, вожделение, перед которым все прочее потеряло смысл.
Он оглядел ее выступающий живот и понял того, кто это сделал. Понял почему.
Но лицо существа, сидевшего рядом с ним, больше не менялось.
– Эй, там, какого дьявола вы застряли? – вдруг заорали сверху.
– Нам надо возвращаться, – мужчина первым спрыгнул с камня и подал пленнице руку.
Полночь она встретила у окна. Ночь выдалась ясная и безоблачная. Прямо над башнями светила полная луна, огромная, желтоватая.
Луна светила прямо на пепелище. А по пепелищу прыгали и резвились эти.
Они были не такие уж большие и вовсе не похожие на тех, кого изображали над западными порталами в соборах. У них не было ни рогов, ни копыт, ни свиных рыл. Просто очень худые и тонкие, как голодные дети. И удивительно проворные и легкие. Луна светила ярко, но Кловин, как ни старалась, не могла разглядеть их лиц. Они все время ускользали. Полупрозрачные бледные силуэты. Их было очень, очень много.
Они веселились. Прыгали с головешки на головешку, стараясь не коснуться земли, тихо визжа от удовольствия. Кловин казалось, что она даже разбирает отдельные слова их мерзкого шепота. «Наше время, наша власть, мы повеселимся всласть», – повторяли
Проплешина пожарища, заваленная обугленными деревяшками, ярко светящая луна – и это веселье. Смерть, царящая вокруг, была им в радость.
И эти твари ненавидели все, что создано из плоти и крови. Это были скверные твари. Сквернее, чем все, что она видела до сих пор. Хуже, чем она сама.
Она стояла у окна и видела, как на пепелище плясали бесы.
Кловин зажала рот рукой, чтобы не закричать.
Вдруг подул ветер.
И все пропало. Все они вмиг исчезли.
Только луна светила на пожарище.
А потом появились крысы. Они пришли с запада. Их шерсть лоснилась в свете луны, и они текли как река, полная бликов и колыхания. Они затопили пожарище и луга, заполнили ров, плеснулись на стену. В темноте слышалось, как трепещут их ноздри, как шуршат их лапки, как тысячи коготков скребут по камням. Кловин втянула в себя воздух, ее глаза залило черным, и только багровые огоньки посверкивали в их глубине. Ее рот полуоткрылся, обнажая зубы, и она тяжело задышала, наслаждаясь приливом маленьких серых тел, их запахом и движением.
Крик ужаса разодрал тишину, и облепленный крысами караульный рухнул с крепостной стены в ров.
Скоро крысы будут здесь.
В замке зашевелились. Кто-то побежал по двору с факелами, кто-то затрубил тревогу. Но серая волна уже хлынула во двор. Заметались тени, закричали люди, заскулили собаки.
Кловин стояла у окна не шевелясь, только ногти ее тихо скребли по подоконнику.
За дверью послышались шаги, но Кловин не обернулась.
Лязгнул засов, и в комнату вбежал Жозеф. Она узнала его по запаху.
– Госпожа, они здесь, они пришли, все погибло!
– Мы спасены, – она повернулась к нему, и он успел увидеть кровавый блеск ее глаз, успел окунуться в их черноту, успел поймать белизну ощеренной улыбки.
Ужас еще раз сладкой волной омыл ему сердце.
Он шагнул к ней.
Люди отвязывали скот, выпускали собак, швыряли на телеги клетки с домашней птицей. Крысы обтекали безумствующих от страха людей, только два подмастерья попробовали остановить серую реку. Они играли на дудочках, и крысы останавливались их послушать. Подмастерья прикрывали людей и домашнюю скотину, давая им шанс отступить, выбраться сквозь узкие ворота из проклятого замка.
А крысы уже захватили донжон. Епископ стоял на самом верху и слушал, как скребется и пищит его смерть.
И вот уже двери превращаются в щепки, вот прыгающие друг по другу животные градом сыплются в проход. Вот уже первая из них вцепилась в мантию, вот еще пять повисли на альбе и на рукавах… Вот уже они спереди, сзади, с боков…
Крик отчаяния раздался в башне, когда сотни острых зубов вонзились в человеческую плоть, раздергивая ее по суставам и жилам.
Когда на рассвете последние крысы рассеялись по лугам и рощам, окружающим замок, Жозеф и Кловин были уже далеко.