Прекрасный

Родионова Татьяна

– Я? – растерялся Митя, – я…

– Убожин! – рявкнула трубка. – Ты контрамарку просил? Можешь записать одного человечка вместо Зинченки из репчасти на сегодня, у него там не сможет кто-то. Позвони администраторам, добавочный два-двенадцать, скажи им, что у Зинченки минус один, а у тебя плюс.

– Ой, Афанасьстепаныч, большое вам спаси…

– Чтобы был сегодня вовремя! – помреж Совков, видимо, решил больше не тратить на него свое драгоценное время. – А не как обычно! Это понятно?

– Да, Афанасьстепаныч, конечно, Афанасьстепаныч, – покорно закивал Митя в замолчавшую трубку и с тоской посмотрел на часы, криво висевшие над соседней кроватью. Пятнадцать минут второго… блин, он когда-нибудь выспится вообще?

Митя

Убожин жил в Москве уже три с половиной года – что, между прочим, составляло почти пятую часть его жизни! – и по праву считал себя практически коренным москвичом, но вот только ему до сих пор никак не удавалось привыкнуть к здешним скоростям. В поселке городского типа Нижнее Трясово, которое он осчастливил своим рождением двадцать лет назад, время текло медленно и размеренно, и каждому событию здесь был заранее назначен свой срок: ежедневно ровно в семь утра от остановки отъезжал автобус в райцентр, ежегодно тридцать первого декабря в местном ДК проводили дискотеку, а каждого пятого и двадцатого в сельпо к вечеру неизменно заканчивалась водка – словом, жизнь в Нижнем Трясове была понятной и простой, будто картинки в книжке про Колобка. Москва же была стремительной и непредсказуемой: в этом городе буквально все случалось внезапно, шло не по плану и, не успев толком начаться, моментально заканчивалось, оставляя Митю лишь беспомощно хлопать глазами где-то на обочине жизни.

У себя в Нижнем Трясове Митя был звездой. Самой настоящей звездой, почти как Нинка Вострикова, которую один раз чуть было не свозили аж к Малахову, потому что она по пьяни подожгла сарай, в котором ее тогдашний хахаль миловался с какой-то шлендрой. Митька-артист был признанным фронтменом всех детсадовских праздников, рассказывая драматическую историю Мухи-Цокотухи так проникновенно, что мамаши и воспитательницы дружно всхлипывали, а заведующая хваталась за сердце – артист растет, прям Дмитрий Харатьян, ну вылитый же! «А ну, давай-ка нашу, артист», – подбадривали его пьяные отцовские кореша, для которых он с табуретки звонко пел про батяню-комбата и группу крови на рукаве. «Ну он и артист у тя, Валюха», – ворчал участковый дядьКоля, за ухо приводя Митьку домой, – «поймал их, когда они Соломонихе на заборе матюки писали, так твой-то рыдал так, что я ему чуть не поверил, будто бы это все мне просто спьяну привиделося». Митька-артист – прозвище, репьем прицепившееся к нему еще в раннем детстве, так и тащило его по жизни, от садиковских утренников к районным конкурсам самодеятельности.

Вершиной его звездной нижнетрясовской карьеры стал театральный кружок в Доме культуры, который словно бы специально для него взялась вести на общественных началах новая библиотекарша. Библиотекарша была молоденькой, полной энтузиазма барышней, которая к тому же отчаянно скучала в эдакой глуши после краевого Института культуры, и поэтому силами школьников Нижнего Трясова на местных подмостках была переставлена вся замшелая театральная классика. Митька-артист с одинаковым азартом лупцевал противников деревянной шпагой, красиво падал, пронзенный воображаемой вражеской пулей, произносил длинные пафосные монологи, в которых мало что понимал, и на глазах у обомлевших зрителей отважно лапал Пастухову, которая просто так ему ни за что бы не дала. Когда в начале последнего школьного года классуха сказала, что до зимы ему надо записаться на ЕГЭ, Митя пошел к библиотекарше и спросил, что надо сдать, чтобы взяли в театральный. Библиотекарша, влажно заблестев стеклами очков, ответила, что вроде бы только русский и литературу, но лучше она уточнит, а потом, помолчав, тихо добавила, что она никогда в нем не сомневалась, что он обязательно поступит, и что его ждет неминуемая слава. Просто не может не ждать.

Обещанная очкастой библиотекаршей неминуемая слава миновала Митю – поманила, обдала сладкой горечью, мазнула страусиным

пером по искусанным губам и, аккуратно отстранившись, пошла искать себе кого-то другого. Москва сожрала его, переварила и готовилась через несколько месяцев исторгнуть из своего чрева никому не нужного дипломированного артиста Убожина, одного из доброй сотни выпускников столичных театральных ВУЗов. Его не пригласили ни в один театр, куда он показывался на четвертом курсе, из сотен проб сняли только в одном серьезном проекте, а в институтских постановках изредка давали играть картонных красавчиков, чаще назначая на всякое «кушать подано». Ох, если бы не Юрий Константинович Воронов, пристроивший его в свой спектакль аж в Академический…

– Блин! Контрамарка же! – Митя схватился за телефон. Благодаря тому большому проекту, в котором он снимался с самим Вороновым, и слухи о котором нет-нет да и просачивались на просторы интернета, в его канале в телеге было уже больше ста подписчиков, и чтобы удержать их, приходилось вымучивать из себя какой-никакой контент. Митя старательно постил унылые селфи, записывал какие-то дурацкие голосовые, снимал «кружочки», но все это было типичное «не то»… а вот настоящая контрамарка в настоящий театр – совсем другое дело! Раньше он, разумеется, позвал бы на спектакль Катю, но теперь, будучи человеком свободным, он мог распоряжаться билетом по собственному усмотрению.

Значит, так. Открываем телегу, пишем: «Друзья! Приглашу одного счастливчика на «Отелло» сегодня в семь вечера! Хотите увидеть нас с Юрием Вороновым на сцене Академического? Пишите «ХОЧУ» в директ, победителя выберу рандомайзером через…» – Митя взглянул на часы. Этой ночью ему повезло – позвонили из «Квестомании», позвали подменить заболевшего актера, и это было ужасно кстати, вот только прямо оттуда ему пришлось бежать в институт на утреннюю репетицию, и до общаги он добрался всего час назад. Спать хотелось адски, и, в принципе, если поставить будильник на два пятнадцать и заснуть прямо сейчас, то… – «…через час. Время пошло!», написал Митя и блаженно откинулся на подушку. На сон у него было еще шестьдесят минут, и он решительно собирался не упустить ни одной.

– Убожин, ты тут? – входная дверь грохнула.

– Я сплю, – Митя застонал и накрыл голову одеялом. Влад Кривошеин, с которым он четвертый год вынужденно сосуществовал в одной комнате, реально был последним человеком, которого Митя хотел бы сейчас видеть.

– Я так и понял, – хохотнул Влад, судя по скрипу кроссовок по линолеуму, не удосужившийся снять уличную обувь. – Про тебя Василевский спрашивал.

– Он что, приходил? Он же вроде на показе у второго курса должен… – испуганно высунулся из-под одеяла Митя.

– Приходил, – ехидно ответил Влад. – И спрашивал. Где же это, где же, говорит, мой обожаемый Митенька? Отчего это Соколов Митюшин текст по бумажке читает? Может, говорит, раз Митяй так занят, что не считает нужным оставаться на второй акт, пусть вместо него и дальше Соколов старается?

– Блин, – Митя сел, спустил ноги на пол, поежился от ледяного сквозняка. – Я просто ночь не спал, а у меня…

– Ну, раз ты уже не спишь, – прервал его Влад, – покидаешь мне реплики.

– С хрена ли? – рассердился Митя. Своего соседа он и выспавшимся-то выносил с трудом, а уж в таком состоянии…

– Мне самопробы надо записать, – важно пояснил Влад, словно задание ему прислал лично Тарантино, уж никак не меньше.

– Отвали. Я сплю. У меня спектакль вечером, – буркнул Митя и снова попытался улечься.

– Видели мы этот твой спектакль, – заржал Влад. – Точнее тебя в этом спектакле. За папиком халатик подбираешь? Это успех, Митюш, прям успешный успех.

– Отвали, – беспомощно повторил Митя.

Не обращая больше на Митю никакого внимания, Влад плюхнулся на свою кровать, громко забарабанил кулаком по стене: