Прекрасны ли зори?..
Шрифт:
Я её разглядывал украдкой. Может, я этого и не делал бы вовсе, но некуда было глаза деть: за столом, вокруг которого сидели гости, мы оказались друг против дружки. Лучше бы мы сидели подальше друг от друга! Я взглянул на неё, а в этот миг она тоже на меня смотрела. Я мгновенно отвёл взгляд. Шумно дуя в чашку и обжигаясь, торопливо допил свой чай и убежал во двор.
Однажды я заметил, что Рахиля взяла вёдра и направилась к роднику по воду. Я пошёл за ней. Она меня не видела. Но мне почему-то было приятно идти следом за ней. Мне казалось, если сейчас из кустов на неё нападут разбойники, я один разгоню всех. Если сейчас с дерева на неё
Второй раз я увидел Рахилю на берегу Ушны среди продрогших и плачущих девчонок. Оказывается, мальчишки выследили, где девочки купаются, и спрятали их платья. А сами сидят в кустах и давятся от смеха. В другое время, может, и я присоединился бы к ним и нахохотался вдоволь. Но я заметил Рахилю. Она тёрла кулаками заплаканные глаза и застенчиво пряталась от меня за камни.
Я отобрал у мальчишек платья и небрежно швырнул девчонкам.
С нашим приездом в Апакай между Галимджаном и Рахилёй, которые всегда были дружны, произошла размолвка. Разлад произошёл из-за пустяка. Из-за старой корзины, сплетённой из ивовых прутьев. Пока Галимджан её не заметил, она спокойно лежала у забора за поленницей дров. Но у них во дворе не было ничего такого, что рано или поздно не попадалось бы ему на глаза. Заметив корзину, он решил, что она — самое подходящее место, где можно хранить всякие свои вещички и взрывчатку, которую мы привезли. Но тут, откуда ни возьмись, появилась Рахиля и тоже вцепилась в корзину.
— Не отдам! — кричит. — Она мне самой нужна! Я в ней буду больных гусят выхаживать! Не отдам!
Помню, в день нашего приезда я видел во дворе двух серо-жёлтых гусят. Они возились в земле около завалинки. Оказывается, им на лапки наступила корова. Они не могли ходить. Рахиля сжалилась над ними. Она сажала их в корзину и носила на речку поплавать.
Я подошёл к Галимджану, пытавшемуся вырвать из её рук корзину, и сказал небрежно:
— Ладно уж, уступи ей. И вообще, с девчонками лучше не связываться. Они чуть что — бегут взрослым жаловаться.
Галимджан послушался моего совета. Но через день всё-таки не удержался и стащил корзину. Впрочем, никто не знал, кто её стащил. Корзина исчезла, и всё. Рахиля догадывалась, куда она могла деться, но помалкивала. Только недружелюбно поглядывала в нашу сторону. Знала, что подобру не заполучить обратно свою корзину. Следить за нами вздумала. Очень уж её, видать, заинтересовало, зачем нам эта старая корзина понадобилась. Мы в сад играть идём — и она в сад: травку для телёночка рвёт. Мы на речку купаться — и она на речку. Вроде своими делами озабочена, а сама с нас глаз не спускает.
А мы-то не дураки, знаем, что она ищет. Тоже делаем вид, что не замечаем её. Купаемся, валяемся на горячем песке, боремся. Рахиля первая теряет терпение. Какое может быть терпение у девчонок? Никакого у них нет терпения. Швырнёт она в нашу сторону камнем и… бежать домой, только пятки мелькают.
В полдень мы идём домой обедать. Едва мы на порог, Рахиля пристаёт к Галимджану:
— Открой мне ваш секрет! Что вы от меня скрываете? Думаете, я ничего не вижу? Скажи, что вы собираетесь делать?
Но Галимджан
Рахиля видит, что Галимджана упрашивать бесполезно, стала ко мне приставать, а я и не слушаю её. Если выдам ей тайну, мальчишки со мной знаться перестанут. И так начали было меня называть «девчачьим пастухом» за то, что в прошлый раз на речке за продрогших девчат заступился.
Рахиля надулась, что мы не желаем с ней знаться, и вышла в другую комнату. Обиделась. Не понимает, что у ребят могут быть такие дела, о которых девчонкам лучше не знать. И так она знает не меньше любого мальчишки. На земле нет, наверно, ничего такого, чего бы она не умела. Особенно любит хитрые загадки загадывать и задачки решать. Я как-то рассердился и хотел посрамить хвастунью, предложив ей решить примеры с иксами и игреками. Ничего у меня не вышло: пощёлкала она их, как орешки.
С самого начала нашего знакомства я не собирался равнять Рахилю с другими девчонками. Она казалась близкой мне, как моя сестрёнка Эмине. Только почему-то очень часто у меня появлялось желание её подразнить. Порой мне от этого и самому не по себе. Иной раз хочется просто поиграть с ней, побаловаться, а получается, что дразнюсь. Она отворачивается и уходит. Мне становится скучно и тоскливо. Ругаю себя втайне и проклинаю. Сколько раз давал слово не обижать девчонку! Ведь потом самому неловко смотреть в её заплаканные глаза.
Но стоит Рахиле появиться во дворе, опять извожу её. Видимо, так уж водится, что мальчишки всегда обижают девочек. Лучше убежать на Ушну и пропадать там весь день с дружками. Так спокойнее и мне, и Рахиле, и деду Галимджана, который очень сердится, когда обижают его внучку.
Мы и по правде большую часть времени проводили на берегу Ушны. Совсем распустились. Не то чтобы помочь по дому — обедать ходить перестали. Печём в золе картошку и прихваченные в курятнике яички. Рыбалка, правда, никудышная. В этих местах почти не клюёт. Провели столько дней на берегу речки и всё ещё не попробовали стоящей рыбки. Придётся всё же вытащить нашу корзину с зарядами. Тогда у нас рыбы будет полным-полно.
Однако Рахиля, кажется, что-то учуяла. Сколько мальчики её ни прогоняют, у неё всегда находится причина, чтобы поблизости вертеться. Мальчишница! Мы её так и прозвали — мальчишницей.
Однажды, только Рахиля появилась на берегу, я подошёл к ней. Она опустила голову. Беззвучно шевеля губами, обрывает лепестки у ромашки.
— Рахиля, почему ты за нами по пятам ходишь? — спрашиваю.
Она залилась вдруг краской, кончики ушей даже покраснели.
— Меня послали, чтобы я вас обедать позвала, — отвечает, глядя под ноги, и носом — шмыг-шмыг. Концом башмака песок ковыряет.
Я стою, как оболтус. Забыл, что хотел сказать. Смотрю на её башмаки, в которые набилось песку, на её шоколадные от загара ноги. А в лицо почему-то боязно смотреть. Я часто слышал, как мама говорит: «Друг смотрит в лицо, а недруг — в ноги». Я нисколечко не враг Рахиле. А в глаза её взглянуть не смею. Отчего так?
Рахиля всё же посмелее оказалась. Отвела со лба упавший локон и, взглянув на меня, улыбнулась. Затем кивнула на мою книжку, валявшуюся неподалёку на песке, которую с шелестом перелистывал ветерок с реки, и спросила: