Прекрасны ли зори?..
Шрифт:
Да и со мной невесть что твориться стало. Что ни ночь, во сне Хабибуллу вижу. Я просыпался весь в поту и до самого рассвета не мог больше уснуть.
Оказывается, мы понапрасну считали дядю Родиона нелюдимым и что он не жалует детей. Он узнал откуда-то, что мы про него так думаем, и сильно обиделся. А потом взялся носить нам гостинцы.
Дядя Родион раньше всех заметил, что я хожу в последние дни сам не свой.
— Что с тобой, Гильфан? — спрашивает. — Не собираешься ли ты отправиться к братцу Хабибулле?
Я рассказал ему о своих
Мы посидели немного молча. Он поинтересовался, где мы косим сено. Спросил, на что жаловался Хабибулла, когда болел. Я обо всём подробно рассказал. Тогда он попросил на том месте, на краю балки, где мы косили сено, наловить мышей, кузнечиков и принести ему.
От дяди Родиона я побежал прямо к балке. Мышей я с измальства ненавидел, но всё же поймал пару. А наловить кузнечиков — дело простое…
Дядя Родион при мне посадил мышей и кузнечиков в разные стеклянные банки. Залил каким-то вонючим лекарством. И, словно колдун, принялся рассматривать их через большущее увеличительное стекло.
Каждый день с утра, ещё не позавтракав, я убегаю к дяде Родиону. Спешу узнать, не разгадал ли он тайну диковинной болезни. Снова бегу, по его просьбе, на поле. Как шальной хожу вдоль балки, пригнувшись, вглядываясь в траву; ползаю на брюхе от кочки до кочки — охочусь за мышами, ловлю насекомых. Уж очень хочется мне, чтобы дядя Родион доказал соседям, отвернувшимся от нас, причину смерти Хабибуллы и любимого коня.
Всяким толкам, глупее которых и не придумаешь, не только некоторые наши соседи верят. Тётушка моя и прежде была суеверной, а с того дня, как на наш дом стали валиться одно несчастье за другим, она до смерти переполошилась. Собственной тени начала бояться. Ходит по комнатам и знай твердит одно и то же: «Это гостившие у нас иноверцы принесли на нашу голову беду! Все так говорят. Советуют муллу умолить, чтобы он какую-то особую молитву у нашего порога прочитал…» Она боится даже произнести вслух имена дяди Давида и Ивана, чтобы не привлечь шайтана. Привезённые ими этим летом веники, к которым мы старательно примешивали для духу полынь и мяту, она давным-давно побросала в печь. В сарае остался только стойкий запах луга.
Мне хотелось с помощью дяди Родиона уверить тётушку, что мой друг Иван и его отец ни в чём не виноваты.
С низко опущенной головой бреду в школу. Но учительница по ботанике ещё не вернулась из отпуска. Жаль. Она хорошо знает всё про растения. Сказала бы, могут ли животные отравиться какой-то травой. Что же делать? Ожидать учительницу по ботанике?
Ноги сами собой опять уводят меня в поле. Ложусь в высокую траву и, заложив руки за голову, смотрю в небо. Думаю-гадаю. Об одном и том же.
Может быть, наш Дутый отравился. Допустим, и корова тоже — она тоже ела траву, накошенную в тот вечер. Я верю дяде Родиону, что это так. Но другие не верят. Как проверить? Как доказать?
И тут я вспомнил. Как же мне раньше в голову не пришло? Ведь есть кобыла, которая в тот вечер из одной кормушки с
На второй день спозаранку я оставил дяде записку, сунул за пазуху краюху хлеба, выпрошенную у тётки, и отправился в путь.
Дядя Давид несказанно удивился, завидев меня. Он начал расспрашивать, всё ли дома благополучно. Узнав, что все здоровы, успокоился.
А Иван себя чувствовал на седьмом небе от радости. Но, заметив, что я чем-то удручён, затих.
— А как поживает ваша кобыла? — спросил я, едва успев узнать об их житье-бытье.
Дядя Давид секунду смотрел на меня пытливо-раздумчивым взглядом, сказал с грустью:
— Кобылка наша околела. Давно уже. А что?
Я рассказал, что мы с дядей Родионом затеяли…
В тот день меня домой не отпустили. Иван меня водил по посёлку, знакомил с мальчишками. Мы не заметили, как наступил вечер. Нам с Иваном постелили на полатях. Мы до полуночи не сомкнули глаз. Теперь сомнения не оставалось, что у балки, где мы всегда косим сено, расплодились какие-то вредные микробы.
— Щавель виноват, — сказал Иван.
— Почему щавель? — удивился я. — Почему не другие травы?
— Ни крапива, ни полынь, ни хвощ, ни васильки здесь ни при чём. Щавель виноват.
— Почему? Объясни.
— Помнишь, как Хабибулла любил щавель? Прямо ложился на траву и пасся!.. Мы приезжали к вам, когда ты гостил в Ессентуках. Я с Хабибуллой ездил косить траву к балке. И тогда, помню, он объелся этого щавеля… В траве, где мы пасли вашу корову, Дутого и нашу кобылу, было много щавеля!..
Догадка Ивана походила на правду. Однако трудно всё-таки в это просто так поверить.
— Щавель, дружок, и мы с тобой иногда ели. Почему же мы не окочурились?
— М-да… А может… — Не найдя ответа, Иван замолчал.
— Хочешь сказать… может, ещё окочуримся?
— Тьфу, тьфу!.. — сказал Иван вздрогнув. — Пусть ветер развеет твои слова!
Я засмеялся.
— Не стал ли ты, дружище, суеверным, как бабки в нашем посёлке?
Иван не отозвался. В раскрытое окно глядела полная луна. Ветерок тихо покачивал ветки деревьев. На подоконнике засвиристел сверчок. Я решил, что Иван уснул, и повернулся на бок, натянул на плечи одеяло. Но он вдруг крепко схватил мой локоть. У самого уха я почувствовал горячее дыхание Ивана и услышал его шёпот:
— Если бы мы умерли в один день, это было бы похоже на сказку. В жизни так не бывает…
Утром следующего дня Иван проводил меня далеко за деревню. Когда мы стали прощаться, он вынул из кармана носовой платок, медленно развернул его. В нём оказался кубыз. Тот самый, который я некогда подарил ему. Иван положил кубыз мне на ладонь.
— Возьми его обратно, Гильфан, — сказал он. — Я всё равно не научился на нём играть. А ты, наверно, по нему соскучился. Бери. С ним дорога тебе покажется короткой. Заиграй-ка свою «Шахтёрскую»!