Прекрасное отчаяние

Вуд Рейвен

Мои ноги подрагивают на земле, а в уголках глаз поселяется тьма. Я пытаюсь отогнуть его пальцы от своего горла, но мои руки слабы и тяжелы. Холод, не имеющий ничего общего со снегом, прижимающимся к моей спине, распространяется по моей груди, когда его слова оседают, как камень, в моем желудке.

Я умру здесь.

На этот раз я действительно умру здесь.

40

АЛЕКСАНДР

Паника вспыхивает в моем теле, как молния, когда я бегу через лес. Машина Томаса была

припаркована на обочине дороги, и две группы шагов вели за деревья. Сердце колотится в груди, когда я следую за ними.

Пожалуйста, не дайте мне опоздать… Пожалуйста, не дайте мне опоздать.

Боже, что я наделал?

Как я мог быть таким идиотом?

Если он причинил ей боль...

Я даже не успеваю закончить эту мысль, как мчусь за ними. Закат уже близок, а небо затянуто плотными серыми облаками, и мне приходится щуриться, чтобы видеть в мрачном свете.

Где они? Где она?

Крик прорезает тишину леса.

Моя кровь превращается в лед.

Оливия.

Я удваиваю скорость, проносясь между деревьями и устремляясь на звук голоса. Следы превращаются в круг из истоптанного снега. Мое сердце почти останавливается, когда я вижу что-то, лежащее на его краю. Рюкзак Оливии. Я мотаю головой из стороны в сторону. Они сражались здесь.

Она сражалась с ним здесь.

По диагонали от того места, где я появился, снова начинаются следы. Я бегу в том же направлении. Такое ощущение, что меня сейчас вырвет.

Что я наделал? Что я наделал? Блядь. Она должна быть в порядке. Она должна.

Холодный воздух проникает в мои легкие и рвет волосы, когда я мчусь по снегу вслед за шагами.

И тут я вижу… Два человека на земле.

Томас.

И Оливия.

Ее ноги дергаются на снегу, и ее руки падают с его запястий, когда он садится на ее бедра и душит ее.

Ярость обжигает меня, как лед. Подняв охотничье ружье, я стреляю.

Выстрел эхом разносится по лесу. Птицы в панике разлетаются в стороны, когда шум разрывает тишину. Пуля врезается в дерево рядом с головой Томаса, разбрасывая в воздухе щепки коры.

Томас спрыгивает с Оливии и бежит прочь, пока я навожу на него винтовку.

— Черт. Черт. — Вскинув руки в знак капитуляции, он отступает назад, а на его лице мелькают шок и страх. — Я…

— Отойди от нее, — рычу я. — Сейчас же.

Он отступает еще дальше, ужас наполняет его взгляд, когда он смотрит между мной и винтовкой в моих руках.

Опустившись на землю, я вижу, как Оливия делает глубокий вдох. На меня накатывает облегчение. Оно настолько сильное, что я едва не задыхаюсь.

Она жива… Она жива.

Перевернувшись на бок, она несколько раз кашляет, прежде чем набрать в легкие побольше воздуха. Затем она снова падает на спину. Ее грудь вздымается и опускается от долгих вдохов, когда она смотрит на полог и темнеющее небо над головой.

Мое сердце

разрывается при виде ее в таком состоянии. Я открываю рот, чтобы сказать ей... что-то, что угодно, но прежде, чем я успеваю сообразить, что именно я могу сказать в такой момент, мои глаза фокусируются на ее лице.

На ее щеке образовался большой синяк. И сердитые красные отпечатки рук на шее.

На секунду я замираю, глядя на эти жестокие следы.

Затем все внутри меня чернеет и наступает смертельная тишина.

В моей душе поселяется неестественное спокойствие, такое же огромное и смертоносное, как темный океан.

Повернувшись к Томасу, я бесцеремонно поднимаю винтовку и стреляю ему в колено. Крик разрывает холодный зимний воздух. Выстрел сносит Томасу коленную чашечку, и он падает на землю, так как его нога подгибается. Из его горла вырывается пронзительный крик: он упирается ладонями в землю и сворачивается калачиком. Боль затуманивает его черты, поэтому он даже не замечает меня, когда я подкрадываюсь к нему. Когда я настигаю его, я кладу ботинок на его запястье, прижимая его ладонь к земле.

А затем выпускаю три патрона прямо ему в руку.

Кровь брызжет в воздух, рваная плоть трепещет, когда пули разрывают тыльную сторону его руки, оставляя вместо нее лишь большую дыру. Из его легких вырывается еще один прерывистый крик, и он отчаянно пытается отдернуть руку. Я убираю свой вес с его запястья, позволяя ему отдернуть руку и прижать ее к груди.

Красные лужицы заливают девственно белый снег вокруг него.

Он смотрит на меня, ужас и боль пульсируют в его водянистых глазах. Слезы и сопли стекают по его лицу.

— Протяни вторую руку, — приказываю я, в моем голосе звучит смертельная властность.

Он отчаянно трясет головой, пытаясь отступить назад.

— Либо твоя рука. — Я переставляю винтовку так, чтобы она была направлена ему между глаз. — Либо голова. — Я держу его взгляд безжалостными глазами. — Выбирай.

С его губ срывается испуганный всхлип, но он медленно убирает руку от груди.

— На землю, — требую я.

Его рука яростно трясется, пока он не опускает ее, прижимая ладонь к снегу.

— Пожалуйста, — умоляет он, плача и фыркая, глядя на меня расширенными глазами. — Пожалуйста, не делай этого. Мне очень жаль. Мне очень, очень жаль.

Я просто смотрю на него в проклятом молчании. Затем я выпускаю еще три патрона.

Его голос срывается, из горла вырываются ужасные крики. Наклонившись, он прижимается лбом к земле и снова и снова кричит от боли. Обе его руки теперь представляют собой груды разорванной плоти и раздробленных костей. Он больше никогда не сможет пользоваться ни одной из них.

— Посмотри на свои руки, — приказываю я.

Он продолжает плакать и кричать в землю, а все его тело содрогается от боли.