Прекрасное отчаяние

Вуд Рейвен

Совершенно не обращая внимания на изумленных людей вокруг, Оливия отрезает себе кусочек и вываливает его на маленькую тарелочку, которую поставила рядом. Ягода из красного марципана скатывается с отрезанного листа остролиста, также сделанного из марципана, когда торт падает на тарелку. Оливия в бешенстве роняет посуду на скатерть и хлопает рукой по ускользающей ягоде, останавливая ее прежде, чем она успевает перевалиться через край.

Еще один смех вырывается из моего горла. На этот раз еще несколько человек оборачиваются

и смотрят на меня так, будто никогда не слышали, чтобы из моего рта вырывался подобный звук. Если честно, то, скорее всего, так и было.

Я не обращаю на них внимания, а направляюсь прямо к Оливии с искренней улыбкой на губах.

Наконец она оборачивается.

Удивление промелькнуло на ее красивых чертах, когда она заметила массу людей, уставившихся на нее. Но она быстро приходит в себя и нахмуривает брови, обращаясь ко всем вокруг.

— Что? — Громко говорит она. — Вы никогда раньше не видели, как девушка ест торт?

Люди вокруг нее бросают неуверенные взгляды друг на друга, как будто не знают, как на это реагировать. Я подхожу к Оливии прежде, чем они успевают сообразить.

— Почему все пялятся? — Спрашивает она, когда я останавливаюсь перед ней.

Я просто качаю головой.

— Это неважно.

— Расскажи мне.

— Просто... Обычно на таких мероприятиях никто не ест торт.

— Что значит "никто не ест"?

Я пожимаю плечами.

— Люди просто смотрят на него.

— Но это же торт. — Держа тарелку одной рукой, она выбрасывает другую и тычет ею в сторону нетронутого стола и теперь уже уничтоженного пирожного. — Он предназначен для того, чтобы его ели. Это буквально его единственная функция.

С моего языка срывается усмешка, и я снова пожимаю плечами.

— Я никогда не говорил, что в этом есть смысл.

Она задумчиво вздохнула и покачала головой.

— Неудивительно, что у тебя всегда такое плохое настроение.

Я смотрю на нее с немым вопросом, пока она берет крошечную вилку и вонзает ее в торт. Она подносит вилку ко рту, но затем замирает в воздухе, а вместо этого озорно ухмыляется.

— Раз уж тебе всегда приходится посещать все эти модные вечеринки, так и не попробовав вкусного торта, — заканчивает она.

Из моей груди вырывается еще один оглушительный смех.

Оливия лишь подмигивает и запихивает кусочек торта в рот. С ее губ срывается одобрительный стон, и она демонстративно трепещет ресницами, словно испытывает оргазм.

Я подхожу к ней ближе.

— Разве я не говорил тебе, что это лицо предназначено только для меня?

— Ты бы так не говорил, если бы знал, насколько вкусен этот торт на самом деле. — Она двигает бровями, поднося очередную порцию к своим сочным губам. — Уверен, что не хочешь? Тебе действительно стоит его попробовать.

У меня перехватывает дыхание, когда я снова придвигаюсь к ней.

Она быстро

отодвигает тарелку.

— Но только не этот! Я прошла через огонь общественного остракизма, чтобы получить этот кусочек. Тебе придется взять свой собственный.

В уголке ее рта осталась крошка от бисквита, и я не могу удержаться от того, чтобы не протянуть руку и не смахнуть ее большим пальцем. Она удивленно смотрит на меня, и на ее щеках появляется румянец. Наклонившись, я целую ее рот в то место, где раньше была крошка.

— Знаешь что? — Шепчу я ей в губы, прежде чем отстраниться. — Думаю, я так и сделаю.

Я чувствую, как отец наблюдает за мной сузившимися глазами с другого конца бального зала, когда я отрезаю себе кусочек торта, но мне на самом деле все равно. Взяв одну из этих крошечных вилок, я поворачиваюсь обратно к Оливии.

И на мгновение забываю, как дышать.

Она улыбается мне с такой безудержной радостью, что я чувствую, как она излучает ее по всей комнате. Все эти мероприятия, на которых я бывал всю свою жизнь, всегда казались мне... жесткими. Неестественными, в каком-то смысле. Как будто мы все просто выступаем друг перед другом. Поддерживаем свой социальный статус перед лицом элиты этой страны.

Но сейчас вечеринка кажется другой. Здесь чувствуется все по-другому.

Она заставляет чувствовать меня по-другому.

Просто находясь здесь и оставаясь собой, она каким-то образом смогла наполнить всю комнату светом. Присутствием. Как будто здесь, между этими безупречными мраморными стенами, теперь есть душа.

И когда я смотрю на эту сверкающую улыбку, в моей груди ослабевает огромное напряжение.

***

— Спокойной ночи, — говорит мой отец, стоя на ступеньках нашего особняка. — Счастливого Рождества.

Джонсоны повторяют эту фразу и спускаются по припорошенным снегом ступеням, оставляя нас четверых наконец-то одних в нашем доме. Бенедикт стоит по другую сторону от отца, и его вьющиеся каштановые волосы выглядят еще более беспорядочными, чем обычно. Он также расстегнул верхнюю пуговицу на своей парадной рубашке, за чем я застал папу, хмурившегося ранее, но, кроме этого, сегодня он в основном вел себя хорошо.

Как только Джонсоны скрываются из виду, я обращаюсь к парковщику, стоящему внизу.

— Пригоните мою машину.

— Да, сэр, — отвечает он и тут же уходит.

Отец поворачивается ко мне.

— Ты уезжаешь?

— Мы едем в домик.

— Ооо... — Бенедикт многозначительно присвистывает, а потом ухмыляется. — В хижину, да?

— Заткнись, придурок, — бросаю я ему вслед.

— Язык, — ругается наш отец.

Оливия смотрит на нас троих. Я не сказал ей заранее, что мы едем в хижину, так что она понятия не имела, что на самом деле мы не будем проводить Рождество с моей семьей. В любом случае, мы не так уж часто празднуем Рождество.