Предпоследний герой

Литвиновы Анна и Сергей

– Колька Евстафиади. Наш местный кооператор. У него тут у единственного в Южнороссийске медицинский кооператив есть. Видать, он где-то про лекарство наше прослышал, да и решил его себе прикарманить. Но ты не волнуйся, я с ним договорюсь.

– Как?

Дед Никитич усмехнулся:

– Я со стариком Евстафиади (отцом Колькиным) – царствие ему небесное! – на парковой магистрали в шахматы играл. И на рыбалку ходил. А самому Кольке, когда тот маленьким был, – ситро с пирожными покупал. Так что он меня уважает и трогать ни в коем случае не станет… А тем более –

за такую эфемерную вещь, как рецепт…Так что ты за меня не бойся. И за себя тоже не бойся. Это в Южнороссийске Евстафиади король – а до Москвы добраться у него руки коротки… И потом, Евстафиади – кооператор, а значит, жулик, конечно, – но жулик благородный… Убивать и пытать за какой-то там рецепт не станет.

– А почему тогда мы сразу с ним не договорились?! – воскликнула Настя. – Зачем у меня сумочку было вырывать? Квартиру Сенькину грабить?

Дед Кирилл пожал плечами:

– А он нетерпеливый, Евстафиади. Южный человек, горячий. Потомок эллинов… И ты нетерпеливая – потому что москвичка. Все бегом, с наскока… Мы бы с ним, Евстафиади, конечно, обо всем бы договорились – ты, да я, да он… Но для этого тебе пришлось бы с ним две недели водку пить, разговоры разговаривать, уважение оказывать… А у тебя же все срочно…

– Конечно, – пробормотала Настя. – Мать ведь…

– Вот и я о том…

– А вы мне обязательно сегодня же позвоните, ладно? Расскажите, как вы обратно до Южнороссийска добрались. И осторожней плывите, пожалуйста. Как это говорится? Семь вам футов под килем.

Они последние оставались перед пассажирским контролем аэропорта. Все прочие улетающие уже теснились в накопителе. Толстая служительница воздушных врат с беспричинной ненавистью оглядела парочку – Настю с дедом Кириллом – и рявкнула: «На посадку на Москву проходим, опаздывающие!»

Настя – не ожидая от себя этого – вдруг кинулась деду на шею и расцеловала его в обе щеки, успевшие за ночь порасти седой колючей щетинкой: «Спасибо вам, дедуленька!»

– И тебе спасибо, красавица.

– Мне-то за что? – улыбнулась она.

– А за то, что я нужен тебе оказался, – пробормотал старик.

Кажется, глаза его – так же, как и Настины – были на мокром месте.

…Погруженная в воспоминания, Настя не заметила, как такси долетело до центра столицы. Дорога заняла всего-то минут сорок.

На Манежной площади шумел небольшой митинг, народ перед гостиницей «Москва» размахивал трехцветными старороссийскими знаменами и скандировал: «Ель-цин! Ель-цин!» – однако движение транспорта было не перекрыто. Молоденькие милиционерики, скучая, ограждали собрание.

По улице Горького хмуро шел народ. Очередь высовывалась и из дверей «Филлиповской» булочной, и из дверей «Елисеевского». На «Пушкинской» взбудораженные люди гужевались под окнами редакции «Московских новостей».

– Что-нибудь случилось тут в Москве? – поинтересовалась она у таксиста.

– Ничего особенного, – буркнул молчаливый таксист. – Неформалы опять бесятся.

Такси развернулось внизу под кинотеатром «Россия» и, пересекши улицу Горького,

въехало на Большую Бронную. Кафе «Лира» давно закрыли, и недавно на том самом месте открылся первый в Союзе ресторан (как его называли) «Макдоналдс» (Настя там еще ни разу не была – боялась четырехчасовых очередей). Распугивая гудками огромную очередь за американскими котлетами (очередь охраняли загородки и милиция), таксист протиснулся к истоку Большой Бронной и вскоре затормозил у бывшего Настиного дома.

…Мать встретила Настю хмуро.

– Где ты пропадала? – неласково спросила она с порога.

Даже в тусклом свете прихожей было видно, что матери стало хуже.

В люстре в коридоре светилась всего одна лампочка. («Остальные перегорели, а лампочки сейчас дефицит…»)

Мать еще больше похудела, щеки запали сильнее, кожа пожелтела. Сегодня с утра Ирина Егоровна, похоже, даже не приводила себя в порядок (что было немыслимо и представить себе до болезни!). Она, кажется, и не причесывалась.

– Я привезла тебе замечательное лекарство, – с порога заявила Настя с отрепетированной лучезарностью.

Настя сразу решила: ни в коем случае не посвящать мать, откуда взялась панацея. «Услышит, что эликсир создан в семье Арсения, ни за что принимать не будет, – думала она. – Еще решит, чего доброго, что Сенька хочет ее уморить».

Поэтому она придумала для матери легенду.

Легенда была немудреной. Настя всегда придерживалась правила: если уж ей приходится врать – надо врать близко к действительности. И выдумка звучит правдоподобней, и самой легче запомнить, чего нагородила, чтобы потом не сбиться.

Вот она и выложила матери утешительную ложь, близкую к правде: живет, дескать, в Крыму, под Севастополем, кудесник. Вылечил от рака уже сотни людей. Перед властями, а также в газетах-журналах он не светится – даже сейчас. Потому что он не шарлатан какой-нибудь, вроде Кашпировского и Чумака, а настоящий врач, с образованием, дипломом и реальной сорокалетней медицинской практикой. Принимает больных только по рекомендации – и она, Настя, такую рекомендацию, пользуясь своими журналистскими связями, добыла. Однако так как Настя была совершенно уверена, что мать не поедет ни к какому знахарю, ни в какой Крым – она взяла и отправилась туда сама. Поехала – и добыла у кудесника специальное, особенное лекарство, а также подробнейшую, тщательно разработанную врачом схему лечения.

– Ты даже не представляешь, – воодушевленно говорила Настя, – какие чудеса он творит!… Людей к нему приносят на носилках – а уже через месяц они уходят своими ногами, и все анализы показывают: ни малейших следов опухоли, никаких метастазов!

Они прошли с матерью на обширную «цэковскую» кухню. Настя принялась выгружать из баула термосы.

Весеннее солнце вовсю шпарило сквозь просторные окна.

На лице у матери во время рассказа Насти отражался все возрастающий скепсис.

– Что за времена настали! – припечатала она. – Что за раздолье пришло для всяких колдунов и шарлатанов!