Предел Адаптации
Шрифт:
Её ниточка выдержала.
И от этого почему-то было не легче, а тяжелее.
В полуподвале обгоревшего дома где-то на окраине Белоярска под завалами тихо скулил пес.
Его хозяева умерли в первые минуты. Он выжил, потому что в панике забился под лестницу. Его никто не слышал.
Над ним ползали спасатели, ругались, проверяли приборы, отмечали участки, где ещё можно копать.
Пес лежал в темноте, дышал тяжело, иногда приподнимал голову. Он не знал слова война. Не понимал, что такое ограниченные
Он просто ждал, что дверь откроется, запахнет знакомыми людьми, и его позовут по имени.
Двери больше не было.
Но ожидание ещё жило.
Такой же абсурдной, упёртой надеждой жили те, кто за сотни километров от Белоярска продолжал звонить на номера, которые уже никогда не ответят.
И война технологий, орбитальных лазеров и ядерных зарядов в этот момент была лишь фоном для самого простого факта: где-то в маленьком российском городе умерла одна семья, которая хотела всего лишь дожить до мирной старости.
Одна. Из многих.
Но для Марины это была целая вселенная, которая только что схлопнулась.
Глава 23
База ещё пахла гарью.
Даже там, где всё уже отмыли, вычистили и перекрасили, воздух всё равно держал в себе металлический привкус обугленного пластика, озона и чего-то ещё — того, что появляется, когда по земле и бетону проезжают войной.
Где-то гудели дизели, ревели сварочные аппараты, вдалеке щёлкали по рельсам тележки с кабелями и плитами. Поверх всего этого — сухие команды дежурных офицеров, короткие очереди по полигону, стук ботинок по настилу.
Рабочие в оранжевых жилетах ковырялись в кишках разрушенных корпусов, тянули новые линии связи, подключали резервные генераторы. Над ними, по периметру, ходили патрули — живые и металлические. Дежурные дроны лениво описывали круги, обнюхивая пространство радарами и оптикой. Солдаты стояли на крытых плацу линиях обзора, проверяли оружие, затягивали ремни разгрузок.
Война сделала паузу, но никто не верил, что она закончилась.
Артём сидел на бетонном блоке у края площадки и чистил винтовку. Пластиковый приклад казался шероховатым на ощупь, металл отдавал в пальцы знакомым холодом. Движения были автоматическими, как дыхание.
Эйда молчала, но он ощущал её где-то на границе сознания — ровный, холодный фон, как шум работающего вентилятора. Никаких всплывающих окон, никаких новых предупреждений. Только редкие, сухие строки в углу внутреннего интерфейса: уровень нагрузки, пульс, остаток медикаментов.
Рядом, опершись спиной о соседний блок, сидел Данила. Куртка на нём была расстёгнута, рукава закатаны, на кистях — свежие царапины, на шее — тонкая красная полоса от вчерашнего ремня, когда кого-то пришлось вытаскивать из-под рухнувшей фермы.
Он тоже чистил оружие, но делал это с той странной легкостью, с которой у других людей получаются только бессмысленные вещи вроде рисования
— Знаешь, что самое мерзкое? — задумчиво произнёс он, не поднимая головы. — Даже тишина на этой базе не бывает тихой. Всегда что-то гремит, рычит, пикает, орёт. Никакой паузы.
— Живые шумят, — ответил Артём. — Значит, ещё есть кому шуметь.
— О, пошёл философ, — хмыкнул Данила. — Осторожнее, а то тебя в политработники перепрофилируют. Будешь по блокпостам ездить, лекции читать.
— Только если вместе с тобой, — отозвался Артём. — Ты будешь показывать наглядный пример вреда дурных привычек.
Данила усмехнулся, но уголки губ опали почти сразу. Над восстановленной секцией забора пролетела пара вертолётов — серые, без опознавательных знаков, с заклеенными бортовыми номерами. Они взяли круг над базой и пошли на посадку к административным корпусам.
— Летают, — протянул Данила. — Чувствую, сейчас кого-нибудь будут любить.
Эйда обозначила вертолёты маленькими значками на внутренней схеме.
«Новые объекты, — сухо отметила она. — Время посадки: две минуты. Вероятность прибытия комиссии — семьдесят четыре процента».
Артём не ответил вслух. Только чуть сильнее провёл шомполом по стволу.
Комиссии он не любил. Они пахли отчётами, формулировками, приказами с двойным дном. И ещё — новостями, которые приходят не в виде личного звонка, а в виде строчки в документе.
— Слышь, — Данила ткнул его локтем. — Глянь на этих.
По дороге от посадочной площадки уже двигалась колонна: несколько офицеров в разных видах формы, пара гражданских в строгих костюмах, один человек в куртке с нашивкой психослужбы. Сопровождение из местного командования шло чуть в стороне, что-то показывая, кивая, взмахивая руками.
— Пошли строиться, — вздохнул Данила, собирая винтовку. — Сейчас нам объяснят, как мы неправильно воевали.
На плацу уже выстроили подразделение. Командир роты, нервно поправляя кобуру, бегло оглядывал строй. Сзади, в полутени, маячили ремонтники, таскавшие ящики с инструментами, и медики с носилками — на всякий случай.
Артём встал в строй, почувствовав, как мышцы сами переходят в привычный режим. Спина — ровно, носки — вместе, взгляд — вперёд. Внешне всё спокойно.
Внутри — лёгкое, вязкое ожидание, как перед прыжком с высоты, когда парашют уже за спиной, но шаг ещё не сделан.
Комиссия подошла ближе. Старший — полковник с серыми висками и усталыми глазами — прошёл вдоль первой шеренги, останавливаясь то тут, то там. Рядом с ним шёл мужчина в гражданском, с тонкой папкой в руках. На папке не было ничего — ни герба, ни надписей. От этого она казалась ещё тяжелее.
— Личный состав, — начал полковник, остановившись перед строем. — Задачи на сегодня вы знаете. Боевая готовность не снимается. Работы по восстановлению продолжаются. Комиссия прибыла для оценки ущерба, разбора действий подразделений и проведения индивидуальных бесед.