Предел Адаптации

Фрюс Иван

— Стоп, — резко сказал он. — Не начинай.

Он сам поймал себя на том, что в голове уже бегают эти же скользкие мысли: если бы я не пошёл в военное, если бы убедил их переехать, если бы…

— Это не наша математика, — сказал он. — Не мы выбирали точку удара. Не мы рисовали карты. Они просто жили. Мы просто жили. Никто из нас не обязан был умирать красиво по чужому графику.

— Но они умерли, — тихо сказала Марина.

— А мы нет, — ответил он. — И это… — он выдохнул, — …это единственное, чем мы

сейчас располагаем.

Он услышал, как она всхлипнула ещё раз, потом попыталась взять себя в руки.

— Ты приедешь? — спросила она. — Тебя отпустят?

— Дадут отпуск, — сказал он. — На десять суток минимум. Доберусь до тебя. Где вы там сейчас?

— Пока у Алины, — ответила она. — Потом, говорят, будут распределять по каким-то спискам… эвакуация, помощь, психологи… — в голосе прозвенела усталая ирония. — Я не уверена, что они знают, что с нами делать.

— Я тоже не уверен, — согласился он. — Но это их проблема.

Он помолчал.

— Наша — держаться, — добавил он. — И не давать этим… — он подыскивал слово, — …сценаристам сверху решить, что с нами всё.

— Ты говоришь, как мама, — вдруг сказала Марина. — Она тоже так всегда говорила. Про «держаться».

Он почувствовал, как горло снова сжалось.

— Значит, что-то от неё всё-таки передалось, — сказал он. — Не только рецепты супа.

Они замолчали.

Это было странное молчание — не пустое, не неловкое. В нём было всё: детские ссоры из-за игрушек, вечерние разговоры на кухне, его уход из дома, её поступление, их общий семейный чат, где теперь навсегда застыло последнее «берегите себя».

— Тём, — негромко позвала она. — Ты… ты ведь не исчезнешь в этой своей войне? Не станешь… не знаю… просто частью железа?

Вопрос ударил точнее, чем все отчёты комиссии.

Он вспомнил графики Эйды, новые ветви, слова про радиацию и перестройку.

— Не исчезну, — сказал он. — По крайней мере, ты мне об этом будешь регулярно напоминать. А я… я попробую сделать так, чтобы всё это имело хоть какой-то смысл.

— Какой? — спросила она. — Они же… — она не договорила.

Он посмотрел в потолок казармы.

— Не знаю, — честно ответил он. — Может быть, просто в том, чтобы ты жила. Чтобы хоть кто-то из Лазаревых дожил до старости, где нет сирен и грибов на горизонте. А я… я сделаю всё, чтобы подвинуть эту старость подальше от красных зон на карте.

Эйда тихо отметила в стороне: «Цель обновлена: защита оставшегося члена семьи. Приоритет — высокий».

— Ладно, — Марина выдохнула, будто выплыла изнутри собственной головы. — Тогда… тогда приезжай.

— Тёма… — сказала она уже другим голосом. — Мне страшно.

— Мне тоже, — ответил он. — И это нормально.

Он встал, подошёл к окну, посмотрел на чёрный силуэт забора, на редкие огоньки по периметру.

— Знаешь, — тихо добавил он, —

страшно — значит, живой. Мёртвым уже всё равно.

— Тоже правда, — согласилась она. — Приезжай, ладно?

— Обещаю, — сказал он. — Как только меня выпустят, я буду ехать к тебе. А ты пока… дыши. Ешь. Спи, если получается. И не пытайся быть сильной на сто процентов. Это вообще-то моя работа.

— Договорились, — она чуть улыбнулась в трубку — он слышал это по тому, как изменился голос. — Береги себя, ладно?

— Постараюсь, — сказал он. — У меня теперь есть официальный приказ от сестры. Такое не нарушают.

Они ещё немного посидели, слушая дыхание друг друга в трубке.

Ни один из них не хотел первым нажимать на красную кнопку. Но связь сама начала похрипывать, рваться.

— Связь падает, — предупредила Эйда. — Рекомендую завершить разговор с позитивной нотой. Это повышает устойчивость психики».

— Тём, — быстро сказала Марина. — Я… я рада, что ты жив.

— И я, — ответил он. — Что ты тоже.

— До встречи.

— До встречи.

Связь оборвалась.

Он опустил телефон, сел обратно на койку. Несколько секунд просто сидел, слушая, как в казарме что-то тихо скрипит, как по коридору кто-то проходит, как за стеной гудит воздуховод.

«Состояние стабилизировано, — констатировала Эйда. — Боль не устранена, но структура поведения устойчива. Рекомендую сон».

— А я думал, ты предложишь очередную ветку прокачки, — сказал он.

— Они никуда не денутся, — ответила она. — В отличие от людей.

Он улыбнулся — чуть, устало.

Где-то там, за линиями фронтов и кругами на картах, его сестра сидела, возможно, так же, поджав ноги, и смотрела в пустой экран. Они были связаны тонкой, хрупкой ниточкой связи, которую могли в любой момент оборвать новые удары, новые приказы.

Но пока эта ниточка была цела.

И ради неё стоило двигать дальше свой предел адаптации — не ради графиков и веток, а ради того, чтобы однажды, в каком-нибудь нормальном мире, они могли просто сесть за один стол, поставить чайник и вспомнить, как когда-то пережили то время, когда над их жизнью вспыхивали вторые солнца.

Глава 24

Здание, в котором сегодня решали судьбу мира, казалось нарочно сделанным из стекла.

Высокие панорамные окна, прозрачные лифты, светлый мрамор, отражающийся в полированных стенах. Даже купол над главным залом был полупрозрачным — под ним бледное зимнее небо лежало, как ледяная крышка над аквариумом.

За забором гудели камеры, кричали журналисты, репортёры перекрикивали друг друга на десятках языков. Тicker новостных каналов внизу экрана бежал почти одинаковыми строками: «Чрезвычайный саммит», «Ядерные удары», «Угроза эскалации», «Переговоры последнего шанса».