Предатель

Волос Андрей Германович

— Вот-вот, — кивнул тот, с видимой готовностью приобщаясь, а потом обнадежил: — На пенсию выйду, тогда уж… Да-а-а… Что касается сержанта Ковригина. Вообще-то у нас не положено. Такого рода справки только ближайшим родственникам разрешено наводить. Ну да вы — писатель… что ж… это вам надо в четвертое отделение.

Со вздохом потянулся к телефонной трубке, трижды прокрутил диск, набрав местный номер.

— На месте? Ага… Слушай, Коломякин. Тут вот какое дело. Сейчас человечка к тебе подошлю. Бронников фамилия. Повнимательней

с ним… Посмотри там пока — сержант Ковригин. Призван в июне восемьдесят третьего. По твоей части проходит… Всех благ.

Положил трубку.

— Девятнадцатый кабинет. Пройдите. — И, привстав для прощального рукопожатия, заулыбался: — А как новую книжку напечатаете, приносите: почитаем!

Найти девятнадцатый кабинет оказалось не так просто; с третьего раза обнаружилась дверь в коридорном аппендиксе, загроможденном тяжелыми шкафами почти до полной неразличимости.

— Разрешите?

Изнутри послышался невнятный возглас, и Бронников, приняв его за приглашение войти, открыл дверь шире.

— Ну куда вы ломитесь?! Говорю же: нельзя!

Чертыхнувшись, Бронников снова закрыл дверь и стал ждать.

Минуты через три она открылась сама.

— Входите, — буркнул человек в штатском, высокий мужик лет сорока, широкоплечий, костистый.

Бронников шагнул, а тот сел за стол (лицо у него оказалось тяжелым, будто плохо пропекли) и тут же принялся набирать телефонный номер.

— Бронников? — уточнил он, вскидывая взгляд неприветливо сощуренных глаз и одновременно поднося трубку к уху.

— Бронников, — подтвердил Бронников. — Я, собственно…

— Алло! — крикнул тот, выставив вверх указательный палец в знак необходимости соблюдать тишину. — Девушка! Я звонил на прошлой неделе, мне сказали… Что?.. При чем тут?.. Коломякин моя фамилия!.. Как это?.. Почему это?.. Ну и что?.. Почему в среду?!.. Почему я должен месяцами добиваться?.. Нет, девушка, вы мне скажите телефон вашего начальника!.. Что?! Подождите!

Должно быть, в трубке послышались короткие гудки; во всяком случае, Коломякин выругался и с отвращением кинул ее на рычаг.

— Черт знает что! — сказал он возмущенно. — Безобразие!

Повел плечами, как будто пытаясь уютнее устроиться в тесноватом ему пиджаке, после чего взгляд его снова остановился на Бронникове.

— Ковригин, говорите? — уточнил он, просматривая содержимое папки. — Сержант Ковригин?

— Сержант Ковригин.

— Есть такой. Призван семнадцатого июня восемьдесят третьего года. И что? Чего вы хотите?

— Пришло извещение, что Артем Ковригин числится пропавшим без вести…

— Верно, — охотно согласился Коломякин, пролистывая бумаги. — Вот корешок-то. Посылали извещение, да. И вы говорите — пришло. То есть все в порядке. Если бы не пришло, тогда другое дело. Тогда бы вы с полным основанием могли спросить: где извещение? Почему нет? А оно пришло. Правильно?

Бронников

попытался сглотнуть тягучую слюну, не получилось.

— А если насчет пенсии за потерю кормильца, так я вам сразу скажу: пропавшим без вести не полагается. Вот если бы он погиб — тогда другое дело.

И вопросительно уставился на Бронникова.

У Бронникова внутри застучало. Сволочь! Его спрашивают, где человек, а он отвечает: вот корешок, чего вам еще надо?

— Пенсия — особый разговор. При чем тут корешок? Мы хотели бы понять, в чем дело.

— В каком смысле?

— В простом смысле. Что значит — пропал без вести? Он ведь в армию ушел. В Советскую армию, а не в банду! И не в пираты. Должен же быть у вас какой-то учет!

Сорвался: сам понимал, что восклицания бесполезны. Но сердце стучало, в горле сохло, голос садился.

— А тут вдруг на тебе: пропал без вести. Это как может быть? Ведь не война! Почему у вас в мирное время люди пропадают?

В холодном взгляде Коломякина светилось удовлетворение. Бронников догадался: приятно Коломякину, что вывел надоеду из себя. И заставил нести сущую гиль: почему да почему. Как да как. Идиот: сам знает, а сам спрашивает…

Коломякин неопределенно хмыкнул и закрыл папку.

— Мирное время, — несколько саркастически повторил он. — Вы, простите, не знаю вашего имени-отчества…

— Герман Алексеевич.

— Вы, Герман Алексеевич, должны понимать. Мирное время — это да. Конечно. Советская армия, собственно говоря, и стоит на защите мира. Мы, так сказать, всеми силами. На то нас и ориентирует партия и правительство. В это нужно вникнуть. Но с другой стороны: вы знаете, где он служил-то?

— Знаю, — кивнул Бронников. — В Афганистане.

— Вот видите: в Афганистане! То есть исполнял интернациональный долг, — Коломякин легонько пристукнул кулаком по краю стола, как будто желая что-то окончательно прояснить. — В составе ограниченного контингента. Ограниченного контингента Советских войск, — и снова пристукнул. — Что ж тут непонятного?

— А понятного что? — возмутился Бронников. — Что вы словеса плетете? Вы ясно можете выражаться?

Тот посмотрел долгим взглядом, поиграл желваками.

— Ну а как вам еще объяснять, если вы простых вещей не понимаете?

Уперлись друг другу в глаза; Бронников смотрел вмертвую; через три секунды, несколько смягчившись, Коломякин пояснил: — Я ведь не знаю точно, как дело было. Это только на месте знают.

— Напишите, — зло предложил Бронников. — Пусть ответят! Вы зачем тут сидите?

— Переписку мы не ведем, — отрезал Коломякин, в третий раз пристукнув по столу. — Сами можете предположить.

— Что я могу предположить?!

— Да что угодно, — миролюбиво пояснил Коломякин. — Например, что Ковригин дезертировал. Не приходило в голову? А ведь и такое могло случиться…