Предатель
Шрифт:
На шкафу бормотал телевизор. По экрану ползли переливчатые полосы, изображение плыло и трепетало. Юрца бы сюда… Все «бы» да «бы»… Юрец в Дубровлаге. Бронников ездил к нему осенью. До Потьмы поездом Москва — Ташкент. Потом расшатанный заплеванный вагон узкоколейки Потьма — Барашево. Ползет рывками, трясется, качается… скользят за мутными его стеклами леса, перелески, озера… И лагпункты: сплошной серый забор, колючая проволока на свисающих внутрь деревянных кронштейнах. Вышки по углам. Яркий безжизненный свет мощных ламп. Окна закрыты наглухо, в тамбур на остановке выйдешь — слышен хриплый
Однако динамик действовал исправно.
— Генеральным секретарем Центрального Комитета КПСС Пленум единогласно избрал товарища Горбачева Михаила Сергеевича!
Произнося последние три слова, торжественный голос главного диктора страны Кириллова взволнованно возвысился.
— Затем на Пленуме выступил генеральный секретарь Центрального Комитета КПСС товарищ Горбачев Михаил Сергеевич. Он выразил сердечную благодарность Пленуму ЦК за оказанное высокое доверие — избрание его на пост генерального секретаря ЦК КПСС…
Дочитав информационное сообщение о Пленуме ЦК КПСС, диктор Кириллов перешел к информации о личности нового генсека. Голос его чуть повеселел.
— Михаил Сергеевич Горбачев родился 2 марта 1931 года в селе Привольное Красногвардейского района Ставропольского края в крестьянской семье…
Тридцать первого года, смотри-ка! Едва за пятьдесят перевалило, молодой, даже странно… Вспомнил, как год назад, когда похоронили Андропова, он проходил мимо стоявших у подъезда старух; толковали о новоизбранном генсеке — Константине Устиновиче Черненко, 1911 года рождения; и одна вздохнула, качая головой:
— Господи, покойников выбирают!..
Да, Константин Устинович как-то уж чересчур быстро прибрался. Говорили, астматик; Кира тоже обращала внимание: смотри, мол, как плечи поднимает, как дышит в микрофон… Даже приличных анекдотов не успели сочинить. «Политбюро постановило: 1. Назначить Черненко К. У. генеральным секретарем ЦК КПСС. 2. Похоронить его на Красной площади…» «Звонок в Политбюро: — Вам генеральный секретарь не нужен? — Мужик, ты что, больной? — Да, я очень больной и очень, очень старый!..»
Стало быть, похороны завтра… как обычно, в час дня на Красной площади… опять сгонят скорбеть со всей Москвы… площадь до краев, музыка… Как ни привыкай, а все мурашки по коже.
Дверь кабинета раскрылась, вышел улыбающийся майор с папочкой в руке. Проходя, подмигнул секретарше.
— Подписал? — спросила она.
— А то! — весело сказал майор.
— Ну вот видишь!.. — И тут же Бронникову: — Проходите.
Кабинет был не чрезмерно велик, но просторен.
— Здравствуйте, Тарас Григорьевич, — сказал Бронников, ступая по ковровой дорожке. — Позволите?
— День добрый. Садитесь.
Военком — седой мужик лет пятидесяти пяти с полковничьими звездами на погонах кителя, краснолицый, с пористым набрякшим носом — махнул самопиской в сторону стула.
— Чем могу?
— Я,
— Так.
— В апреле прошлого года его перевели в Афганистан. Последнее письмо получено в августе. Больше писем не было. Теперь пришло извещение, что он пропал без вести.
— Гм, — хмуро сказал военком, откидываясь на спинку кресла. — Понятно… А вы, простите великодушно, кем ему приходитесь?
— Я муж его двоюродной сестры, — чуточку усмехнувшись, чтобы заведомо отметить неосновательность своего права задавать вопросы, ответил Бронников.
Военком вскинул брови.
— Видите ли, — вкрадчиво пояснил Бронников. — У отца сердце больное, мать ногами мается, из дома практически не выходит, жена с ребенком сидит. Вот меня и делегировали.
Военком крякнул.
— Хотели уточнить… так ли это. И вообще… — Сбавив градус деловитости в тоне, он простодушно и вопросительно развел руками. — Как это может быть: пропал? Он же не в лес пошел… верно? Его в армию взяли…
— А вы сами, простите, по какому ведомству? — придирчиво сверля взглядом, спросил военком.
И сейчас еще колебался, называться ли писателем. А вдруг билет попросит? Но ведь не лифтером, черт бы их всех побрал!
— М-м-м… В прошлом инженер-конструктор, теперь на творческой работе. — Несколько потупившись, сердечно признался: — Писатель.
— О! — военком поднял брови. — Вот как! А фамилия, простите?
— Бронников.
— Бронников? Не слышал, не слышал…
Бронников извинительно пожал плечами — мол, что делать.
— Да это и понятно! — неожиданно возмутился военком. — Сейчас ведь кто только не пишет! Бумаги не напасешься! Строчат как бешеные, сотни томов, тысячи! — за таким лесом приличного дерева-то и не увидишь!.. Бронников, Бронников… погодите-ка: а в журналах не публикуете?
— Бывает…
— То-то я слышу: все-таки знакомая фамилия! Попадалась! Точно попадалась!.. Трудное дело-то? — Военком подался вперед и заговорщицки сообщил: — Я тоже иногда грешным делом думаю — эх, сесть бы написать кой-чего… ведь всю войну прошел, столько повидал!.. Другие же пишут! Да еще как! Жуков написал, Штеменко!.. Мерецков!.. Да вот только, знаете, — он досадливо сморщился и стал крутить пальцами левой руки, будто норовя схватить конец болтающейся в воздухе нитки. — Только вот, знаете, почитаешь это все и думаешь: эх!.. Где ж вы, думаешь, такое видели! Это ж как, думаешь, надо перевернуть все с ног на голову, чтобы таким-то вот манером!..
Бронников, тоже подавшись вперед, сострадательно кивал, помогая попыткам военкома поймать ускользавшую нить мысли; однако тот оставил свои бесплодные попытки и расстроенно спросил:
— Да ведь время, время где взять?
После чего махнул рукой, выразив полную свою в этом отношении безнадежность.
— Время, да, — Бронников сдержанно кивнул и заметил, заблаговременно приобщая военкома к писательской братии: — Наше дело такое. Времени много требует. Утром сел, над фразой задумался, глядишь — вечер…