Предание о старом поместье
Шрифт:
Все вокруг были необыкновенно добры к ней. Но хотя она не говорила ни слова, окружающие были уверены, что она только и думает о том, как бы уехать.
— Не понимаю, с чего это ты так рвешься назад в эту усадьбу, чтобы ходить там за помешанным, — сказала ей однажды Карин Ландберг.
— Да она уж давно выкинула все это из головы, — вмешалась пасторша, прежде чем Ингрид успела вымолвить хоть слово в ответ.
Когда Карин ушла, пасторша сказала:
— Люди удивляются тому, что ты хочешь уехать от нас.
Ингрид промолчала.
— Говорят, после того, как Хеде стало лучше, он так изменился, что ты влюбилась в него.
Ингрид стало смешно.
— О нет, вовсе не после
— Ну, как бы там ни было, а в мужья он не годится, — сказала приемная мать, — мы с отцом уже толковали об этом и решили, что тебе лучше остаться у нас.
— Спасибо вам, вы очень добры, что хотите оставить меня у себя, — отвечала Ингрид.
Она и вправду была растрогана добротой приемных родителей. Вместе с тем она поняла, что ее молчание и покорность не ввели их в заблуждения. Она не знала, как могли они догадаться о ее тоске. И вот теперь приемная мать напрямик сказала, что они ее не отпустят.
А пасторша все не могла угомониться.
— Если бы ты уж так была им нужна, они написали бы тебе и попросили бы вернуться.
И снова девушке стало смешно. Вот было бы чудо, если бы из заколдованного замка стали приходить письма. Наверное, пасторша думает, что и горный тролль стал бы писать письма своей пленнице, если бы та, уехав погостить к матери, забыла к нему вернуться.
Впрочем, знала бы приемная мать, сколько весточек она уже получила! Она бы, наверное, за голову схватилась. Вести приходили к Ингрид и во сне, и наяву, в ее видениях. Он оповещал Ингрид о том, что она необходима ему. Он так болен, так болен! Она была убеждена, что он снова теряет рассудок, что ей необходимо вернуться к нему. Если бы кто-нибудь сообщил ей об этом, она тотчас же ответила бы, что ей это известно.
Ее огромные глаза-звезды все чаще устремлялись вдаль. Тому, кто видел этот взгляд, трудно было поверить, что она сможет спокойно усидеть дома.
Впрочем, не так-то уж сложно бывает определить, легко или тяжело у человека на душе. Достаточно заметить лучик радости в его глазах, когда он возвращается с работы или садится отдохнуть у огня. Но в глазах Ингрид этот лучик радости загорался лишь тогда, когда она видела, как прибавляется вода в горном ручье, сбегающем по заросшему лесом склону. Ведь это он прокладывал ей дорогу.
Однажды Ингрид сидела с Карин Ландберг и стала рассказывать ей о своей жизни в поместье Мункхюттан. Карин пришла в ужас. И как только Ингрид могла вынести все это!
Как уже было сказано, Карин Ландберг собиралась выйти замуж. И, как это обычно бывает со всеми невестами, она могла говорить только о своем нареченном. Всему-то он ее обучил, во всем-то она спрашивает у него совета.
Ей пришло в голову, что Улоф говорил ей кое-что насчет Козла, и теперь она решила пересказать все это Ингрид, чтобы отпугнуть ее, если та и впрямь влюбилась в помешанного. И она заговорила о том, до чего странный этот Хеде. Улоф говорил ей, что, когда он прошлой осенью был на ярмарке, какие-то господа там стали утверждать, что Козел вовсе не сумасшедший, а лишь притворяется им ради того, чтобы приманивать покупателей. Но Улоф настаивал, что он и вправду не в себе. Чтобы доказать это, он пошел в скотные ряды и купил там маленького тощего козленка. И стоило Улофу поставить козленка на прилавок, где помешанный разложил на продажу свои ножи, как тот пустился наутек, бросив и мешок, и товары. И все они чуть не лопнули со смеху, видя, до чего он перепугался. Ну возможно ли, чтобы Ингрид влюбилась в этого полоумного?
Наверное, зря Карин Ландберг не остереглась и не взглянула в лицо Ингрид, когда излагала ей эту историю. Наверное, ее насторожили бы хмуро сдвинутые
— И ты хочешь выйти замуж за человека, способного на такую злую выходку! — сказала Ингрид. — По мне, так уж лучше выйти за самого Козла.
Ингрид произнесла эти слова раздельно и подчеркнуто. И до того непривычно было слышать столь суровую отповедь из уст девушки всегда такой кроткой и незлобивой, что слова эти поразили Карин в самое сердце. С тех пор она много дней ходила сама не своя. Неужто Улоф и вправду не такой, каким бы она хотела его видеть! Эти мысли вконец отравляли девушке жизнь. Наконец она собралась с духом и рассказала обо всем Улофу, и у того хватило великодушия утешить и успокоить невесту.
Нелегкое это дело — дожидаться весны в Вермланде. Вечер может быть солнечным и теплым, а наутро глядь — земля снова побелела от снега. Кусты крыжовника и лесные прогалины уже зазеленели, но лес все еще скован стужей и почки нипочем не хотят распускаться.
К пасхе весна наконец пришла в долину, но молитвы Ингрид пока что не помогали. Ни одна девушка-скотница еще не отправилась на лесной выгон, ни одно болото не просохло, и потому пуститься в путь лесной дорогой было пока невозможно.
На Пасху Ингрид с приемной матерью отправилась в церковь. Как всегда в дни больших праздников, они ехали туда в экипаже. В былые времена Ингрид очень любила с шиком подъехать к церкви, видя, как люди, стоящие у каменной ограды и на обочине дороги, почтительно снимают шапки и здороваются с пасторским семейством, а те, кто находился посреди дороги, огромными прыжками бросаются врассыпную, чтобы не попасть под копыта лошади. Но нынче ее ничто не радовало. «Горе лишает розы запаха, а луну — блеска», — гласит поговорка.
Впрочем, проповедь в церкви ей понравилась. Приятно было услышать о том, что Бог послал радость своим скорбящим ученикам, явив им чудо утешения. Приятно было думать, что Иисус не преминул утешить тех, кто столь глубоко скорбел о Нем. В то время, как Ингрид и остальные прихожане находились в церкви, на дороге появился рослый далекарлиец. Он был в тулупе, а на спине он нес тяжелый кожаный мешок с товаром. Сразу можно было понять, что он не способен отличить зиму от лета, а будни от праздника. Он не вошел в церковь, но, пробравшись с большими предосторожностями мимо ряда лошадей, привязанных на обочине дороги, направился на кладбище.
Здесь он сел на одну из могил и стал размышлять о мертвых, которые спали непробудным сном, и об одной умершей, которая пробудилась к жизни. Он продолжал сидеть на кладбище и тогда, когда народ стал выходить из церкви.
Улоф, жених Карин Ландберг, вышел одним из первых. Случайно бросив взгляд в сторону кладбища, он заметил там далекарлийца. Трудно сказать, что его побудило, любопытство или, может быть, что другое, но только он направился к парню, решив перемолвиться с ним словом. Скорее всего он хотел посмотреть, возможно ли, чтобы человек, почти что исцелившийся, вновь впал в безумие.
Похоже, это и вправду было так. Далекарлиец сразу же стал рассказывать жениху Карин, что он сидит здесь в ожидании девушки по имени Кладбищенская Лилия. Она придет и будет играть для него. Она умеет играть так, что солнце пускается в пляс, а звезды начинают водить хороводы.
И тогда жених Карин Ландберг сказал ему, что та, которую он ждет, стоит вон там, у церкви. Если он привстанет, то сможет увидеть ее отсюда. Она, верно, рада будет повстречаться с ним.
Ингрид и пасторша, которые собирались сесть в повозку, вдруг увидели на дороге рослого далекарлийца, спешившего к ним. Он шел быстрым шагом, не обращая внимания на лошадей, которым нужно было кланяться, и возбужденно махал девушке рукой.