Предание о старом поместье
Шрифт:
— Да, знаю, она поступила дурно, — сказала госпожа Скорбь. — Но, как бы там ни было, ее надо удалить отсюда. Вот об этом я и хотела говорить с госпожой советницей.
Госпожа Скорбь стала с трудом подниматься по лестнице на своих неустойчивых ножках. При каждом шаге она чуть приподнимала крылья, словно надеясь на их помощь. Наверняка ей легче было бы лететь.
Ингрид пошла следом за ней. Ее неудержимо влекло к этой странной особе, она была точно зачарована. Наверное, ни за одной писаной красавицей не шла бы она следом с такой охотой.
Когда
— Ты ведь понимаешь, что не можешь оставить ее у себя, — вкрадчиво говорила госпожа Скорбь. — Ты ведь не выносишь, когда у тебя в саду расцветет хотя бы один цветок. Так можешь ли ты терпеть у себя в доме молодую девушку? Присутствие юной особы всегда вносит немного радости и развлечения, а тебе это некстати.
— Да, я как раз об этом думаю.
— Сыщи ей место компаньонки в каком-нибудь другом месте. Но у себя ее не оставляй.
Она поднялась и стала прощаться.
— Это, собственно, все, что я хотела тебе сказать, — заключила госпожа Скорбь. — Ну, а как твое самочувствие?
Каждый день мне в сердце точно нож вонзают, — ответила советница, — я живу только им, живу, лишь пока он дома. Но на этот раз все хуже, чем обычно. Много хуже. Я не в силах этого вынести.
Когда зазвенел колокольчик советницы, Ингрид чуть не подскочила от неожиданности. Она была всецело поглощена своим фантастическим видением, и потому очень удивилась, обнаружив, что они с советницей одни в гостиной, а перед домом нет никакого черного возка
Ее милость позвонила, чтобы позвать юнгфру Ставу, но та не появлялась. Советница попросила Ингрид сойти вниз в комнату домоправительницы и позвать ее.
Ингрид спустилась вниз, но маленькая комната со шторами в синюю полоску была пуста. Девушка решила сходить на кухню, чтобы узнать у служанок, где юнгфру Става, но не успела она открыть дверь, как услышала оттуда голос Хеде. Она остановилась. Встречаться с ним ей было невмоготу.
Потом она все же попыталась перебороть себя. Несчастный ведь не виноват, что оказался не тем, кого она ждала. Надо все-таки попробовать что-нибудь сделать для него. Как-нибудь убедить его остаться дома. Ведь прежде она не чувствовала к нему такого отвращения и он вовсе не казался ей ужасным.
Она наклонилась и заглянула в замочную скважину. Хеде сидел за столом и ел. И здесь, так же как в других местах, служанки болтали с ним, забавляясь его бессвязными речами.
Одна из них спросила, на ком он собирается жениться.
Хеде улыбнулся, он был очень доволен, что ему задали этот вопрос
— Да будет тебе известно, что ее зовут Кладбищенская Лилия, — ответил он.
Скажи на милость, девушка и не подозревала, что у его невесты такое красивое имя.
— А где ее дом?
— Нет у нее дома, нет у нее ни кола ни двора, — ответил Хеде, — она живет в моем мешке.
Девушка подивилась
— Нет у нее ни отца, ни матери, — сказал Хеде. — Она прекрасна, как цветок, что расцвел в саду.
До этого он говорил более или менее связно. Но когда он попытался описать красоту своей невесты, у него ничего не получилось. Он захлебывался словами, но речи его становились все более путаными, и следить за ходом его мысли стало невозможно. Но сам он упивался своими словами, улыбался во весь рот и сиял от удовольствия.
Ингрид поспешила прочь. Она была не в силах этого вынести. Она ничего не сможет для него сделать. Он ей омерзителен.
Но, не дойдя до лестницы, она остановилась, вновь почувствовав угрызения совести. Здесь ей сделали столько добра, а она не хочет за него отблагодарить.
Пытаясь перебороть свое отвращение, она попробовала мысленно превратить Хеде в знатного господина. Как выглядел он прежде в красивом платье, с откинутыми назад волосами? Она закрыла глаза и попыталась вообразить себе его. Но нет, это оказалось невозможным.
Она не могла представить его себе иным. И в тот же миг она увидела совсем близко от себя очертания любимого лица. Оно маячило в воздухе где-то слева, на удивление отчетливо.
На этот раз лицо не улыбалось. Губы дрожали от боли, непереносимое страдание читалось в резких складках у рта.
Ингрид, застыв на ступенях лестницы, смотрела на него. Вот оно здесь, трепещущее и легкое, неуловимое, как солнечный блик, отражающийся от хрусталика люстры, но столь же явное, столь же реальное. Она вспомнила про свое недавнее фантастическое видение, но здесь было нечто другое. Здесь была реальность.
Немного погодя губы зашевелились, они что-то говорили, но она не расслышала ни звука. И тогда она попыталась прочесть слова по губам, как это обычно делают глухие. И это ей удалось.
— Не давай мне уйти! — говорили губы. — Не давай мне уйти!
И с каким страхом это говорилось!
Если бы кто-то лежал у ее ног, умоляя спасти его жизнь, то и тогда она не испытала бы такого потрясения. Она вся затрепетала от волнения. Ничего более душераздирающего ей не доводилось переживать в своей жизни. Никогда не думала она, что можно молить о чем-то в столь смертельном ужасе.
Губы непрестанно молили:
— Не давай мне уйти! — И с каждым разом страх ощущался все сильнее.
Ингрид ничего не понимала. Она лишь стояла, замерев, охваченная невыразимым состраданием.
Ей показалось, что для того, кто обращается к ней с такой мольбой, речь идет о чем-то более важном, нежели жизнь. Речь идет о спасении души.
Губы перестали шевелиться. Они застыли, полуоткрытые в бессильном отчаянье. И эти полуоткрытые губы, в которых вдруг проступило нечто бессмысленное, заставили ее вскрикнуть от неожиданности. Ингрид узнала лицо помешанного. Оно было именно таким, каким она совсем недавно видела его.