Предание о старом поместье

Лагерлёф Сельма Оттилия Ловиса

И вот он появился.

— Там, там! — вскричала она, обращаясь к ее милости. — Он идет быстро, он почти бежит! Подите сюда, взгляните сами!

Советница сидела перед пылающим камином. Она не двинулась с места. Она напрягала слух, так же как другая напрягала зрение.

Она попросила Ингрид не шуметь, она хочет слышать его шаги. Да, да, она постарается не шуметь. Ее милость услышит его шаги. Она крепко вцепилась пальцами в подоконник, точно это могло помочь ей.

— Ты не должна шуметь, — шептала она себе, — ее милость хочет услышать его шаги.

Советница сидела, чуть подавшись вперед

и вся обратившись в слух. Слышит ли она его шаги по двору? Наверное, она ждет, что он свернет к тропке, ведущей в кухню. Ингрид видела, что ее милость и надеяться не смеет на иное. Слышит ли она, как заскрипела под его шагами большая парадная лестница? Слышит ли она, как отворилась дверь в большую господскую прихожую? Слышит ли она, как быстро он поднимается наверх? Он перепрыгивает через две-три ступени! Слышит ли мать его энергичные шаги? Это уже не шаркающая походка простолюдина.

Почти со страхом слушали они, как он приближается к гостиной. Они, наверное, вскрикнули бы обе, если бы он вошел.

Но он не вошел, а, миновав переднюю, направился в свою комнату.

Советница откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Ингрид показалось, что старая госпожа хотела бы умереть в эту минуту.

Не открывая глаз, она протянула вперед руку. Ингрид бросилась к ней, взяла эту руку, и советница привлекла ее к себе.

— Миньона, Миньона, — повторяла она, точно это было настоящее имя девушки. — Нет, — продолжала советница, — мы не будем плакать. Не будем сейчас об этом говорить. Возьми скамеечку и садись тут, у огня! Нам надо успокоиться, дружочек. Поговорим о чем-нибудь другом. Мы должны быть совершенно спокойны, когда он войдет.

Хеде пришел через полчаса. На столе был сервирован чай, в люстре зажжены все свечи. Он и впрямь переоделся и теперь выглядел настоящим помещиком. Ингрид и советница изо всех сил сжали друг другу руки.

Они сидели, привыкая к его присутствию. Трудно угадать, что он скажет или сделает, предупредила ее советница. Он всегда был непредсказуем. Но обе они должны быть спокойны, что бы ни случилось.

Ингрид и в самом деле была спокойна. Блаженное чувство покоя охватило ее, исчезли тревога и возбуждение. Ей казалось, что она воспарила к неземному блаженству. Ввысь, ввысь несли ее ангелы, и она безмятежно покоилась в их объятиях.

Однако в поведении Хеде не было ничего необычного.

— Я пришел лишь для того, чтобы сказать, что у меня сильно разболелась голова и я принужден тотчас же лечь в постель. Я почувствовал головную боль, когда катался по озеру на коньках.

Советница ничего ему на это не ответила. Слова его были просты, но она не в состоянии была их постичь. Ей понадобилась по меньшей мере секунда, чтобы уразуметь, что он ничего не знает о своей болезни и живет где-то в прошлом.

— Впрочем, я, пожалуй, все-таки выпью сначала чашку чая, — добавил он, слегка удивленный молчанием матери.

Советница подошла к чайному столу. Он взглянул ей в лицо.

— Вы плакали, мама? Отчего вы сегодня такая молчаливая?

— Мы вспоминали одну печальную историю, я и мой молодой друг, — ответила советница, указывая на Ингрид.

— О, прошу прощения! — сказал он. — Я и не заметил, что у нас гостья.

Молодая девушка вышла на свет, прекрасная, как человек,

сознающий, что в следующее мгновение перед ним распахнутся врата рая. Он поздоровался чуть церемонно. Он явно не знал, кто перед ним. Советница представила ему девушку.

Он бегло взглянул на Ингрид.

— Я недавно встретил мадемуазель Берг на льду озера, — сказал он.

Он ничего о ней не знал, как будто до сего дня ни разу в жизни с ней не разговаривал.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Наступило относительно счастливое время. Разумеется, нельзя было утверждать, что Хеде окончательно выздоровел, но его близкие были счастливы уже одной мыслью о том, что он на пути к исцелению. Память у него была в значительной мере нарушена, целые периоды жизни выпали из его сознания, на скрипке играть он не мог и забыл почти все, чему учился. Мыслительные способности у него настолько ослабели, что ему не хотелось ни читать, ни писать. И все же ему было намного лучше. Исчезла пугливость, вернулась привязанность к матери, в его привычках и манере поведения теперь вновь чувствовался владелец поместья. Нетрудно понять, что и советница, и все домочадцы были на седьмом небе от радости.

Хеде и сам неизменно пребывал в радужном настроении. Весь день его не покидало ощущение восторга и радости, он никогда ни о чем не задумывался, не размышлял о непонятном и вообще не задерживал внимания на том, что требовало умственного усилия.

Самое большое удовольствие доставляли ему физические упражнения. Он брал Ингрид с собой на лыжные прогулки, приглашал ее кататься на санках. Он почти не разговаривал с ней во время этих совместных вылазок, но ей все равно нравилось сопровождать его. С Ингрид он был приветлив, как и со всеми остальными, но он ни в малейшей степени не был в нее влюблен.

Довольно часто вспоминал он свою невесту, удивлялся, что она ему не пишет, не дает о себе знать, и тому подобное. Но спустя короткое время и это огорчение улетучивалось. Он отгонял от себя мрачные мысли.

Ингрид думала про себя, что таким путем он никогда не сможет выздороветь. Рано или поздно ему все же придется осознать все, что с ним произошло, заглянуть в себя, то есть сделать то, на что у него пока не хватает решимости.

Но она не смела принуждать его к этому — ни она, и никто другой. Если бы он смог полюбить ее хоть немного, думала она, тогда она, может быть, и нашла бы в себе силы сделать это.

Ей казалось, что для начала им всем не помешает хотя бы малая толика счастья.

Как раз в это время в пасторской усадьбе в Рогланде, где воспитывалась Ингрид, умер маленький ребенок, и могильщик принялся готовить для него могилку.

Парень копал как раз поблизости от того места, где он прошлым летом вырыл могилу для Ингрид. И когда он углубился в землю на несколько футов, то заметил, что обнажился угол ее гроба.

Могильщик усмехнулся про себя. Он вспомнил разговоры о том, что покойница, лежащая в этом гробу, будто бы покинула место своего последнего пристанища. Толковали, будто она сумела отвинтить крышку гроба, вышла из могилы и явилась в пасторский дом к своей приемной матери. Впрочем, пасторшу в приходе недолюбливали и рады были наплести про нее невесть что.