Праздник саранчи
Шрифт:
— Ладно, ваше счастье… Живите… — засмеялся. — А то думали порешить вас… В реке оставить, чтоб верно было, — он оглядел еще раз Андрея, женщин, стоявших на берегу, невысокий, щуплый. — Только помните. Если что с вами, с каждым случится, не дай Бог, кто помянет нас. Срок, конечно, сбавят, пощадят… Но попадете все же обратно, в тюрьму. А в тюрьме опять мы, сторожа. Так что смерть вам будет. Не было никогда этого в вашей жизни, и нас не было. Ладно, ваше счастье… — он протянул Андрею руку, они простились.
Сверху Андрей увидел,
На станции было пусто, дворник мел перрон, еще кто-то курил под часами. Подходил поезд.
— Ну! — татарка огляделась тревожно, подхватила свой рюкзак. — Поеду я.
— Куда?
— В Казань, к татарам, — она кинулась к девушке, обняла ее. — И вы езжайте скорее… — потом подошла к Андрею, взяла его руку, наклонилась свирепо, прижалась к ней лицом.
— Да что ты, — он отступил, вырвал руку, смотрел на нее удивленно. Потом достал деньги. — Возьми, тебе надо будет.
Она взяла, глядя на него:
— Скажи куда, я вышлю! Все вышлю. Всю жизнь работать буду, родные дадут! Куда?
Он отступил еще, качая головой.
— Ну, — она снова обернулась к девушке. — Где найти — знаешь… Будьте счастливы! — и побежала, как мужик, вдоль вагонов, придерживая живот.
Поезд пошел, Андрей, нервничая, сходил к расписанию, оттуда искоса смотрел на нее. Она сидела на лавке, глядя равнодушно.
— Сейчас поедем, — он вернулся, помолчал, разглядывая со страхом ее отекшее, белое лицо. — Как ты?
— Голову бы помыть, — она посмотрела на него. — Куда мы?
— В Москву. Там спокойнее будет. Или… ты не хочешь?
Она пожала плечами.
В вагоне еще спали. Они прошли в тамбур, встали у туалета. Андрей раскрыл окно, впустив шумнее свежее утро.
— Дай закурить, — сказала она.
— У меня только папиросы, — он поспешно протянул ей мятую коробку.
Она закурила, с такой жадностью вдохнув дым, будто задохнулась, и, выпуская его медленно, через тонкие подрагивающие ноздри, с такой же жадностью сказала грубо:
— Выпить бы, а?
Он поставил чемодан, достал из него бутылку самогона, что взял у хозяйки, обернулся, ища стакан, но она отвернула пробку, обеими руками поднесла бутылку ко рту, стукнулась зубами, заглотала шумно и жадно, закашлялась, закрыв глаза, снова закурила. Он внимательно следил за ней, и она, заметив его взгляд, засмеялась:
— Что, нехороша стала Таня? Зря ты, Андрюха, взялся. Ох, зря.
— Ну что ты? — сказал он глухо. — Где же вы были все эти дни?
— В погребе, — ответила она тихо. — В погребе у Тимофеева…. А погреб под стеной, глубокий, так что лежали мы как раз под зоной. Я Зойке шепчу, давай потолок завалим и вылезем, здесь мы… Лежим и слушаем, а они на плацу, над нами ходят, ходят… каждый шаг слышно. А потом — хлоп — Тимофеев заходит, такой же, как в тюрьме, в форме, с кобурой. Еду поставит
Поля неслись мимо них. Она, вздрогнув всей грудью, снова схватила бутылку, заглотала, давясь, обернулась к нему, не вытирая мокрого подбородка, сказала необыкновенно жалко:
— Не берет…
Люди встали, пили чай, она легла наверх, на грязный матрас, лежала, как мужик, скрестив на груди руки, а он что-то отвечал внизу старухе, расспрашивавшей его.
— …Да нет, студенты мы.
— А что же больная она у тебя?
— Нездоровится…
Поезд встал, он поднялся, увидел, что она не спит.
— Я выйду, покурю, — он старался не смотреть на нее. — Вещи все над тобой. И деньги там.
На узкой грязной платформе он отошел к пустому киоску, закурил, глядя на бабок, шедших мимо с ведрами. Поезд пошел, он встал за киоск, с тоской глядел за набиравшими мимо него вагонами, скорость. Заспанный проводник проехал в дверях, глянул на него мельком, сплюнул, еще вагон с грязными занавесками, он побежал, споткнулся, едва успел, на ходу влез в вагон, под ругань проводницы…
Она сидела на полке, обхватив колени, глядела на него с удивлением.
— Сигареты хотел купить, — сказал он хмуро. — Закрыто все…
Она вдруг наклонилась быстро к его лицу, поцеловала в щеку, отвернулась. Он вышел в тамбур, замычал, глядя в окно.
Они обнялись, разглядывая друг друга, снова обнялись, Витя хлопнул его по шее. Таня прошла в комнату, такая же безучастная, села на стул.
— Жалко тебя не было, — радостно говорил Витя. — Тут такую шикарную мулатку показывали! Ну такая ласковая, такая скромная и поет. Дюба-дюба, дюба-дюба. Не слыхал?
— О чем? — Андрей мельком глянул на Таню.
— Да бог его знает, я ведь ихний язык не знаю… Там слова все такие: дюба-дюба, дюба-дюба, и все! Неужели не слыхал?
Таня ушла мыться, они, оставшись вдвоем, сидели за грязный столом и курили, молча глядя друг на друга.
— Значит ее выпустили?
— Да… выпустили. Пересмотрели дело и выпустили… за пятьдесят тысяч. Ты уж всем говори, что сестра приехала…
— Ладно, — Витя смотрел на него. — Что с тобой?
— Устал.
Витя потянулся, достал из дивана бутылку:
— Вот, один гад принес, хочет, чтобы я его сценарий прочел.
— Несчастный человек… — Андрей улыбнулся.
— Ну, брат, пусть не пишет… Так каждый хам писать начнет.
Андрей, прислушиваясь к тишине в ванной, постелил простыни, положив две подушки, мрачно оглядел постель, вдруг схватил вторую подушку, сунул за стол.
Таня стояла на пороге с влажными темными волосами, в том же свитере, в брюках.
— Ложись, — сказал он тихо. — Нужно отдохнуть.
Она покорно села на постель.