Право выбора
Шрифт:
А если это ни то и ни другое — то что? И как это связано с тем, что у меня там, в этом тряпочно-ведерном закутке просто башню снесло, как у девятиклассника при виде голой соседки? А то, что это все взаимосвязано — не сомневаюсь.
— Чего встал? — шикнул на меня Азов и трижды ударил костяшками пальцев по высоченной желтой двери, которая сразу же распахнулась, как бы приглашая нас входить внутрь.
А здесь с моего прошлого визита ничего не изменилось — все тот же полумрак, все тот же уют и кружащий голову запах — апельсина и еще
— А, вот и неразлучная парочка друзей! — Старик сидел за своим столом, он уже снял пиджак, и его белоснежная сорочка ярко выделялась в полумгле кабинета — Что, дружок, скучал по Илье? Ну, давай, как на духу.
Зимин и Валяев, сидящие за небольшим столиком, уставленным скромными, но явно вкусными закусками, бледные и напряженные, синхронно повернули ко мне головы, ожидая ответа. Лица Старика я не видел, оно расплывалось в глазах, да и полумрак был сильнее, чем мне показалось сначала.
— Мы все здесь одно — неторопливо начал отвечать я — Как в том венике прутики. Вынь один — и посыплется конструкция к нехоршей маме. Соответственно вы Илью Палыча забрали — и всё, кто его заменит? То же и все остальные — вон, если Максима Андрасовича в командировку послать — кто его нам заменить сможет? Никто.
— Ответ хитреца — захлопал Старик, я уловил блеск его миндалевидных глаз — И дипломата. Много слов, все хорошие и правильные, но четкого ответа на ясный вопрос я не получил.
— Так Илья Палыч не девушка, чтобы я по нему томился — немного развязно прокомментировал его реплику я — Он очень двусмысленно прозвучал просто.
— А, так это я вопрос не так задал? — захохотал Старик — Вот ведь! Ну орел, на ходу подметки режет. Максимилиан, ты подбираешь славные кадры, но только вот через небольшое количество лет такие удальцы могут отправить тебя в никуда, желая занять твое место.
— Впредь я буду более осторожен в подборе кадров — пробормотал Зимин.
— Впредь надо думать, кому следует поручать их подбор, а кому нет — неожиданно сказал Азов — 'Кадры решают все' — так ведь говорил один известный нам всем человек?
— Ну, не будь столько категоричен, Илья — благодушно сказал Старик и махнул рукой, разрешая мне сесть. Я плюхнулся на кресло рядом с Валяевым, не в силах бороться с собой взял со столика кусок хлеба и начал намазывать его икрой, остро сожалея об отсутствии здесь масла — Да, в чем-то ты прав, но не принимай поспешных решений и не говори слов, о которых потом можешь пожалеть.
— Илья прав — глухо сказал Зимин, опуская глаза и всей своей фигурой показывая глубочайшее раскаяние — Это моя вина, мой недосмотр, ряд моих же поспешных и даже неверных решений...
— Киф, приятель, не сочти за труд, возьми с полки вооон того шкафа какую-нибудь книгу поувесистее — внезапно попросил меня Старик. Я положил бутерброд, от которого только что откусил изрядный ломоть, на столик, кивнул и, жуя, подошел
Елки-палки, шкафчик-то раритетный. Я не большой знаток антикварной мебели, но есть какие-то вещи, глядя на которые ты сразу понимаешь, что это овеществленное Время. Терпкий запах ушедших дней, не сегодняшняя тонкость и добротность работы, индивидуальность во всем — вот признаки таких вещей. Они как бы говорят: 'Мы всё видели, всё знаем, всё прошли. И тебя переживем, мальчишка'.
Я открыл дверцу (без скрипа, без усилий она плавно обозначила движение, как бы сама, без моей помощи) и дернул за корешок какую-то толстенную книгу в плотной темно-синей обложке, оказавшуюся при этом невероятно легкой.
— Вот эта подойдет? — с набитым ртом спросил я — Это... Как ее?
Я вчитался в буквы на обложке — они оказались не совсем русскими. Такое ощущение, что автор этого труда смешал нащ алфавит с греческим.
— Мате...Мате... матике — наконец прочел я — А автора не знаю, нерусский какой-то, из одного слова.
— Византиец — любезно подсказал Старик — Н-да, хорошая книга, жалко немного мне ее. Ну да ладно, для милого дружка, так сказать... Ты, Киф, положи ее на поднос, да и подпали, хоть бы даже вон от той свечи.
Я глянул налево — и впрямь, там, у окна стоял шандал с горящими свечами. Странно, а чего я его сразу не заметил? С голодухи небось внимание рассеяное стало.
— Жалко — я повертел в руках книгу — Ей же небось лет пятьсот, а то и поболе.
— Поболе, поболе — подтвердил Старик добродушно — Но нам нужен пепел.
Его фраза не оставляла сомнений в том, что я должен спросить: 'Какой?'. Ничего хорошего из этого выйти не могло, но и оказаться на месте этих двоих я не хотел. Сейчас не спросишь — потом опалу жди. Нет уж, нафиг такие игры.
— Какой пепел? — с немного малахольным видом спросил я.
— Такой — голос Старика начинал ледянеть — Легкий. Летучий. Вонючий. И много. Чем-то ведь Максимилиану фон дер Эйнфрейну надо посыпать свою главу? Свою пустую, безмозглую, заносчивую главу, которую надо было бы сейчас не склонять вниз с покаянным видом, а попросту усечь! Усечь!
Последние слова Старик ронял в полной тишине, он не кричал, напротив, говорил очень негромко, но я даже и дышать-то почти перестал, знай, прижимал к себе книгу неведомого мне автора, как бы пытаясь прикрыться хоть чем-то, как будто мне это могло помочь. Мне реально стало страшно, причем природа страха мне была неясна — орут не на меня, я вроде как наоборот — при деле. Но все равно — моя бы воля, я бы в окно прямо сейчас выскочил и хрен с ним, с высоким этажом, такая жуть меня взяла.
— Ваше право, магистр — Зимин сполз с кресла, его колени, глухо стукнув, оказались на дереве пола. Кстати — паркет тут такой же добротный, как и все другое. Темно-бордовый, сделанный на совесть, каждую жилочку дерева, на него пошедшего видно — Все будет так, как вы пожелаете.