Правитель Аляски
Шрифт:
Во избежание неприятных сюрпризов со стороны колошей, которые из злобы к русским могли и сжечь судно, он учредил на борту «Открытия» круглосуточный сторожевой пост. Как и на других постах, часовые несли там караул посменно, и сейчас Баранов видел, как от берега отвалила шлюпка, доставлявшая на борт судна очередной наряд. Вместе с часовыми на шлюпке пошёл к «Открытию» для производства смены дежурный по караулу промышленник Василий Наплавков, из ссыльных. За усердие и способности он был произведён Барановым в старшины караульной службы, которой руководил Матвей Огородников.
Что ж, всё в крепости шло своим чередом,
А вот и его славные парни. На отмели, куда прибой выкидывал лайденную капусту, возились в единоборстве два смуглокожих подростка — Антипатр и Семён Лукин, сын погибшего в Якутате от рук колошей старовояжного. Парнишку вместе с несколькими женщинами-алеутками удалось выручить из туземного плена в обмен на захваченных в Якутате заложников — аманатов. Собираясь обратно в Ново-Архангельск, Баранов забрал осиротевшего парнишку с собой, чтобы поселить в своём доме на правах приёмного сына. Мальчик был лишь на год младше его Антипатр а, и они быстро сдружились.
Остановившись в нескольких шагах от боровшихся подростков, Баранов наблюдал, как ловким приёмом, сцепив за спиной у Антипатра руки, Семён Лукин оторвал противника от земли и в мгновение ока припечатал его лопатки к земле. Семён издал радостный победный крик. Мальчики встали на ноги, стряхивая налипший к одежде песок.
— Моя взяла, — торжествующе сказал Лукин.
— Что, Антипатр, — не удержался от подначки Баранов, — против Семёна кишка тонка?
Подростки смутились, увидев его, но Антипатр быстро овладел собой и с вызовом заявил:
— В следующий раз я ему покажу!
— На обед не опаздывайте, да смотрите кости друг другу не поломайте! — наказал Баранов и пошёл назад, к дому.
Насчёт ломания костей ввернул он так, для острастки, зная, что Семён, обладавший удивительной в его возрасте физической силой, никогда не использовал её в поединках с Антипатром на полную мощь. Здоров как бык был и его покойный отец, а может, чему-то научился парень и у колошей во время вынужденной якутатской неволи.
Когда Баранов уже подходил к дому, к нему вдруг присоединился вынырнувший из-за угла Лещинский. Глаза ссыльного поляка воровато бегали по сторонам, словно он боялся, не видит ли его кто-нибудь рядом с Барановым.
— Господин правитель, — каким-то не своим голосом сказал Лещинский, — дозвольте пройти к вам, побеседовать надо.
— О чём? — строго поинтересовался Баранов.
— Дозвольте в доме, чтобы никто не помешал. Дело серьёзное.
— Что ж, идём, — сказал Баранов.
По напуганному виду Лещинского было ясно, что у того действительно заготовлен отнюдь не праздный разговор.
Сообщение Лещинского о заговоре и намечаемом бунте поразило Баранова в самое сердце. Он знал, что и здесь, в Ново-Архангельске, и на Кадьяке, и на Уналашке всегда были люди, недовольные жёсткими по необходимости методами его правления. Среди служащих компании,
Жить здесь, в условиях постоянной опасности, непогоды, периодического голодания, было нелегко всем, и если уж кто-то имел право на бунт, так это в первую очередь алеуты. Они страдали больше других, отрываясь на много месяцев от семей, терпя невероятные лишения в тысячемильных промысловых походах по бурному морю. Смертность среди них была особенно высока. Одни гибли в штормах, другие — от нападений карауливших их по берегам колошей. Были среди них и случаи массовых отравлений, когда из-за отсутствия нормальной пищи рисковали питаться любой дрянью, какую пошлёт море. И всё же, мирные и благодушные по натуре, они не роптали, стойко несли свой крест.
Строить, созидать новое в далёком, забытом Богом краю всегда тяжко. Куда приятнее лежать с девкой на печи да вкушать калачи, в чём и состоял, как понял он из рассказа Лещинского, идеал вольной жизни, представленный Наплавковым своим сообщникам. Видеть виновника всех их бед в Баранове — это было ему понятно. Но убивать невинных детей — это святотатство, покушение на самые основы жизни.
Баранов наказал Лещинскому держать язык за зубами, никому более об этом не говорить, чтоб не спугнуть заговорщиков. И сразу, как только станет известно о месте и времени проведения очередной сходки, на которой будет подписываться манифест, сообщить ему. Пока же, во избежание неожиданностей, следовало позаботиться о безопасности семьи и корабля.
Вечером Баранов вызвал к себе Огородникова, спокойно спросил:
— Как дела, Матвей, крепка ли наша охрана?
— Всё в порядке, господин правитель, колоши не беспокоят, но стражу, как положено, несём исправно, — ответил не думающий о подвохе Огородников.
— Хватает ли у тебя людей на караулы, надёжны ли они?
— Так я, Александр Андреевич, по вашему распоряжению действую. Приболело у меня тут намедни два человека, так я кой-кого из промышленных в караулы взял. Вроде люди надёжные.
— Надёжные, значит? — с иронией процедил Баранов. — Вот так, не подозревая ничего, и змей гремучих на груди пригрели.
— Что приключилось, господин правитель? — напрягся Огородников.
— А то случилось, что злодеи в стане нашем затаились. Страшное, богопротивное дело замыслили и лишь ждут момента, чтоб сатанинские планы свои осуществить.
Баранов кратко изложил ему всё, что услышал от Лещинского о заговоре и планах мятежников.
— Наплавков?! — взъярился Огородников. — Верил ему! Собственными руками голову оторву!
— Ты не шуми, Матвей, — осадил его Баранов, — у меня уж дети спать легли, а ты в горлопанстве упражняешься. Самосуд устраивать не позволю. Мне не глотка, а мозги твои сейчас нужны. Что делать предлагаешь?
— Завтра же, — почесав в затылке, сказал притихший Огородников, — и возьмём всех смутьянов, а напервой Наплавкова с Поповым.
— А ну как открестятся они от всех обвинений, заявят, что оговорил их Лещинский по присущей ему злобе, тогда что?
— Есть средства заставить их всю правду о себе сказать, — мрачно намекнул Огородников.