Правила весны
Шрифт:
От денег отмахиваюсь. Иду в слесарку: Юрке все известно.
— Чеби не берет — загнулся… Самохин не будет отдавать монету, хочет самостоятельно. Толька не подпускает близко. Ощерился и злится. Раз они, так и я не отдам… Жрать нечего будет, а не поклонюсь таким идиотам.
Хочу выругать, а он уже улетел — занят здорово.
Значит полный развал «гарбузии».
«Гарбузия».
Почему нас еще зовут «гарбузией»? Чем не «ягрунки»? Теперь у каждого своя кружка,
Одна рука заблудилась в зарослях волос, дергает их. Мнет. Другая ломает карандаши на истерзанных листах бумаги,
От всего «гарбузовского» осталось только это. Осыпаю листы россыпью букв, чиркаю, мучаюсь, сбирая их в колонны. Рядом сидит Шмот и мастерит из картошки, соли и хлеба бутерброды. Грица в своем углу разучивает стойки на руках. Пыхтит, падает, гремя каблуками о пол.
У окна Самохин, тренькая на балалайке, смотрит в песельник и подвывает:
— Бродяга, судьбу проклиная..Толька, задрав ноги на спинку койки, перебирает бычьем ревом:
— Я бранду себе достану, Чертенят волохать стану, Почему нет водки на луне…И рвет аккордами струны у своей старой дребезжащей гитары.
Как тут сосредоточишься?
.. Навстречу родимая ма-а..Бух. Грицкины ноги.
О-го-го-га-а!
… Рысаков перегоняю, Я трамваи догоняю…Задыхаюсь от злости. Я им покажу. Хватаю книгу и громко декламирую.
— Однажды! лебедь! рак! да щука! — Ой здравствуй, ой здравствуй.. — Если рожа не побита, Не похож ты на бандита.. — Го-го! Го-го-го…Шмот от удивления открывает рот. А те усиливают голоса. Струны готовы лопнуть. Я уже рявкаю.
— А! возу! все! нет! ходу!. — Твой-и-и бра-а-атец.. ..Пусть она ряба, горбата, Но червонцами богата…Шмот начинает в такт чавкать и мычать. Грица катается по койке, изнемогая от гогота. Чеби бьет табуреткой о пол.
Наши соседи «ярунки» сначала злобно стучат в стенку, а потом решают поддержать. У них начинается такой же тарарам.
От шуму можно обалдеть.
Швыряю
Теперь это каждый вечер. Досаждаем друг другу чем можем. Стоит сесть кому-нибудь за книгу или поднять над тетрадкой карандаш, сразу же все остальные хватают инквизиторские инструменты, открывают глотки и пошло.
Направляюсь к девчатам. В Нининой комнате пусто. На столе записка:
«Девчата! Пейте чай без меня. Булки и масло купила. Ищите в шкафчике. Буду в клубе. Приду поздно.
Нина».
Значит и тут что-то вроде бывшей «гарбузии». Интересно бы узнать. Рядом в комнате музыка и танцы. Заглядываю. Незнакомые парни топают и вертятся с нашими девчатами. Почему это девченки своих не пригласят? Хуже, что ли, тех? Смотреть скучно. Иду на лестницу. Ноги еле двигаются, а по пятам томительная скука.
Спортзало.
Пол натерт воском, блестит как зеркало. У баскетбольной сетки возятся с мячем ребята. Мягко шлепают прилипающими к полу босыми ступнями.
Надутый «до звону» мяч прыгает по рукам, летает под потолком и хлопается в щит.
— Гром! Небесная тварь! Что так долго не приходил? Тебя с первой команды выставить хотели.
— «Гарбузия» единомордно явилась… Чудеса в решете.
— Быстрей раздевайся, через десять минут игра с девчонками.
Все долой.
На мне уже синие трусы, малиновая майка.
Из крана шипя бьет в ладони закипающая струя… Мою лицо.
Такая легкость, точно снял не жалкую кучку одежды, а каменный панцырь.
Из женской раздевалки Вылетает с мячом пятерка девчонок. Коротко подстрижены. Белые трусы, голубые футболки. Одна в одну одинаковы.
Они бегут, пасуясь к противоположному кольцу.
Нам обязательно надо показать свою ловкость. Срывая «пас», проносимся мимо. Девчата яростно отбивают руки и снующий по ним мяч.
Мяч, жужжа, хлопается в мои ладони. Быстрая рука девчонки белой полоской взметнулась над ним… хлоп — и мяч, вырвавшись, скачет по зеркальному полу, любуясь на свое отражение.
— Нина?
— Ты только заметил?
— Разве ходишь на спорт? Я никогда тебя здесь не видел.
— Никогда не видел… даже тогда, когда занимались вместе… Ты, Гром, совсем слепой. Такой девчонки да не заметить.
Она, смеясь, ловит на ходу мяч и дает сильный пас.
Судья на центре. Стоим командой против девчонок.
Свисток.
Мяч взлетает над головами и падает на руки «центров». Защита зажимает нападение.
Мяч, сверкая новой шнуровкой, как бешеный бросается из рук в руки.
Отбиваю натиски голубых противников. За мячом трудно следить. Он охает, ударяясь о щит, трепещет в осатанелых руках. Руки на секунду хватают его, чтобы сейчас же перекинуть дальше.
Мяч уже затравленным зверьком носится по залу, вертится волчком, ища выход, норку… Наконец, нашел — кувырнулся в сетку.
Рю-юм. Рю-юм.