Правила боя. Колдун
Шрифт:
В молельне пахло свечами и ладаном. Айрин тут же захотелось чихнуть, она прикрыла нос рукавом, стараясь скрыть несвоевременный недуг. Тихо чихнула.
Как назло в носу продолжало свербеть, и чихать хотелось все больше.
"У меня непереносимость веры", - подумала она, делая вид, что склоняется перед фресками на стенах, молитвенно прижимая руки к губам. Чихнула.
Матушка Денера заметила все ухищрения девушки, но лишь улыбнулась. Эту Айрин она знала.
Не ту, что пришла к ней с больными глазами, готовая покаяться будто смиренная монашка.
Жрец дождался, пока на башне запоет колокол. Сестры выстроились на хорах. Звонкие голоса прорезали пустоту храмового свода, рассекая высокую молельню, будто водяные струи под напором.
– Не молись, раз не умеешь. Но моли.
– Говорила матушка Айрин, впервые вталкивая упрямицу в молельню.
– Моли о пощаде, о любви, о надежде, моли за меня и за своего колдуна. Моли. И тебе будет легче.
Айрин не знала молитв. Не верила в волю Божию.
С хоров, пронзительным криком рвалось пение.
Лики на фресках сочувственно смотрели на малочисленных прихожан. Горели свечи, совсем не чадя.
Тонкие, темные длинные свечи. Так не похожие на обычные.
– Моли о тех, о ком думаешь.
– Шепнула ей матушка, ласково поправляя сбившийся платок на волосах Айрин.
– Разве они ответят?
– одними губами спросила Айрин, смотря на фрески.
– Разве они существуют?
Кто знает...
Моли. Не молись, но моли.
Тонкие пальцы сплелись на груди, судорожно сжались...
... Если меня хоть кто-нибудь слышит... духи вы или призраки... те, кто принял смерть от моей руки... стоящие в том проклятом зале... химеры, которые когда-то были людьми... Лоренц Фарт...
На хорах повисла тишина.
...молодой маг, набросившийся на меня со спины... если меня кто-нибудь из вас слышит...
Одинокий чистый голос взлетел вверх.
...я не молю о прощении... ибо такое нельзя простить... но отпустите меня... дайте жить дальше... пустите... и простите...
К голосу один за другим с небольшим опозданием начали присоединятся другие. Из-за за сбивки слова мешались, так что понять, о чем поет хор было сложно. И все же Айрин понимала. Хор молился и благословлял. Хор плакал и ликовал. Хор верил, надеялся, просил, и ничего не ждал.
И Айрин плакала, уже не стыдясь своих слез, потому что в хоре ей мерещились голоса тех, кого она умоляла отпустить ее.
Выходя из молельни, она вопреки обычаям не развернулась, чтобы осенить себя треугольником, а просто пошла дальше. Жадно дыша, прогоняя смолистый храмовый дух из легких. Морозный зимний воздух обжигал, но казался упоительно сладким.
Во дворике перед молельней переговаривались прихожане, многие разбивались по парочкам и шли по своим делам.
– Дочка...
– услышала девушка за спиной. Худая невесомая рука легла на ее плечо.
– Дочка... Ты плакала
Айрин обернулась и дико уставилась на сухую, будто ветка, какого-то узловатого дерева, выбеленная морем и годами, женщину. Совсем не старую, но какую-то древнюю.
– Черно у тебя за душой дочка. Богиня мне сегодня наказала сюда прийти, встретить тебя.
Сумасшедшая поняла Айрин. Очередная рехнувшаяся на вере сестрица, слышащая голоса Богов.
– Не веришь ты мне, вижу. Но ты послушай, Сюшу. Старая Сюша с тобой повидаться пришла. На тебя посмотреть. Ты думаешь ты одна. Все тебя бросили. Так оно и есть. Права ты, хоть и верить в это не хочешь. За смерть молишь, о мертвых больше, чем о живых думаешь. Потому и одна. Мертвые тогда тебя простят, когда живые простят. Мертвым все равно. Слушай, старую Сюшу Богиня прислала. Слезы больше не лей. Хватит лить слезу. Сюшу слушай! Мертвые пусть молчат! О живых думай. Живые они в тебе нуждаются. Тому человеку больно, плохо, он тоже все о мертвых думает!
– Кому?
– выдавила из себя Айрин, с трудом глотая ком в горле.
– Покалечили его, побили ему судьбинушку. Вот и думай о нем. Помоги ему. Он на твоем пути стоит.
– Кто? Имя скажи!
– Сюша не знает... Сюшу Богиня предупредить послала, благословить. Не знает Сюша.
Сумасшедшая медленно побрела дальше, оставив Айрин стоять с открытым ртом. Девушка со стукам сомкнула челюсти, наблюдая как худая фигурка в лохмотьях ковыляет по храмовому двору.
Небо постепенно затягивало облаками. Пошел мелкий сухой снежок.
Айрин вернулась в трапезную, где уже разливали по мискам похлебку. Девушка нашла свободное место между двумя сестрами, поставила миску и пошла за куском хлеба и ложкой. Сестра на раздаче весело ей подмигнула, приветствуя.
Похлебку сварили из осенних кабачков, отрастивших толстую трудно пережевываемую шкуру. Сестры сплевывали ее и складывали около мисок, самые же отважные глотали целиком. Еще в похлебке плавал лук, морковь и репа. Айрин поймала на черенок длинную луковую соплю и брезгливо повесила ее на край тарелки. Сестра по соседству удивленно на нее покосилась - она только что со смаком всосала такую же.
– Хочешь?
– сердечно предложила Айрин. Монашка сморщила нос и фыркнула в ложку.
– Как хочешь.
– Девушка пожала плечами, складывая к одной вялой лучине другую.
А вот хлеб в храме пекли чудесный. Пекли в маленькой глиняной печке, сложенной прямо во дворе. Раньше Айрин всегда прихватывала домой краюху, оставляя в жертвенной миске рыночную стоимость хлеба.
Майорин смеялся, что она единственный человек, который честно обворовывает храм.
После трапезы посуду сложили горками, со стола смели крошки и непрожеванную кожуру кабачков. Монахини принесли глубокие ушаты, послушницы ведра с горячей водой. Застучали миски, завозились тряпки и, наконец, раздались веселые женские голоса. Будто простые горожанки, монахини говорили о новостях и сплетничали.