Правда выше солнца
Шрифт:
А потом взошло солнце.
И пустыня пропала.
Пропала вся, разом, будто стёрли рисунок на стекле, которое заслоняло настоящий мир. Он смог открыть глаза – по-настоящему. Сделать вдох – по-настоящему. И по-настоящему, хоть и очень тихо, застонать, вспомнив всё, что случилось.
Тело покоилось в жидкости, источавшей слабый химический запах. Над головой возвышался матовый колпак, из-за которого лился свет. Тихий гул пронизывал всё кругом. На лицо что-то давило, при каждом вдохе глубоко в горле ощущалась мерзкая жёсткая помеха. Но – о чудо, о блаженство – боль чуть отступила,
И ещё очень хотелось встать.
Кадмил, потревожив плеснувшую жидкость, поднял руку, шевельнул перед глазами мокрыми, исхудавшими пальцами. Простое это движение родило тошноту. Хотел повернуть голову, но не вышло: что-то по-прежнему держало лицо, будто морской краб схватился за нос, растопырил цепкие ноги по щекам. То была маска, и он принялся бороться с нею, сдирая ремни, кашляя, хрипя и пытаясь выблевать трубку, засунутую глубоко в горло. Тисками схватывало затылок и шею, резало ржавой пилой кадык, простреливало челюсть. Он не сдавался и наконец сорвал проклятую маску, после чего какое-то время отдыхал, ловя ртом воздух и пересиливая мучительные волны дурноты.
Тронул грудь, нащупал ямку напротив сердца. Неохотно, со страхом провёл рукой по шее. Бугристый шрам кольцом охватывал горло и замыкался на затылке. Сзади, во впадине под черепом, пульсировала горячая лава. Растекалась по спине, жгла поясницу, поджаривала кости ног. Кипела в лёгких, отстукивала в сердце. Распухала в голове.
Отдышавшись, Кадмил вытянул руки и надавил на колпак. Зашипело, лязгнуло. Матовая полупрозрачная крыша его колыбели поползла в сторону, открывая мраморный потолок с горящими осветительными кристаллами. Хватаясь за борта, он сел. Вдохнул прохладный чистый воздух, жутко раскашлялся – до удушья, до писка в судорожно сжатой гортани. С трудом перевёл дух. Обнаружил ещё одну трубку в соответствующем месте. Со стоном избавился от неё.
Хотел позвать жрецов – из горла вышел нелюдской, жалкий хрип. Кадмил огляделся. Увидел рядом металлический столик, на столике – поднос, стетоскоп, какие-то щипцы. Схватив стетоскоп, он раздражённо и со страхом застучал по подносу.
Через несколько мгновений вбежал жрец-медик в белой накидке.
– Мой бог! – выпалил он, склонившись. – Какая радость! Вы очнулись!
– Х-х… – просипел Кадмил. – Х-х-вды-ы…
Ему тут же принесли воды, и он, проливая на себя, давясь и кашляя, напился. Глотать было, против ожидания, не больно; напротив, чувствительность горла оказалась хуже обычного, и оттого поначалу становилось неясно, попадает ли вода, куда нужно.
Медики стояли и благоговейно смотрели, как он пьёт.
– Х-х-дежд-ху, – пролаял он, отставив чашу.
Жрецы переглянулись.
– Мой бог, – начал один, – вам ещё не стоит…
Кадмил запустил в него стетоскопом.
– О-х-дежду! – на сей раз вышло много лучше.
Ему помогли облачиться в хитон, кое-как обернули вокруг тела гиматий, зашнуровали сандалии. Встав, он пошатнулся; тут же подскочил медик, подхватил, как старика, за плечи, но Кадмил отпихнул его и, сопя от напряжения в подгибающихся ногах, вышел из комнаты.
Как и предполагалось, он находился на пятом этаже, в лаборатории Локсия.
Он вздрогнул и привалился к стене, тяжело дыша через нос, ожидая, пока пройдёт тошнота. Да, он помнил. Удар, который сотряс, кажется, весь мир. Боль, расколовшая ночное небо. Отвратительное небывалое бесчувствие – тело есть, и его нет, оно есть, и в то же время нет... И всё кружится, вертится, мелькает перед глазами. А последнее, что видишь – собственный обезглавленный труп.
Кадмил согнулся в бесплодном спазме. Выждал, пока отступит боль, что растеклась по позвоночнику. Перевёл дух, поправил трясущейся рукой складки гиматия на плече.
Стражники у двери – хорошо знакомой двери – испуганно косились на него, но оставить пост не смели.
Кадмил выдохнул сквозь сжатые зубы. Кивнул стражникам.
И постучал.
– Открыто, – послышалось изнутри.
Что ж, оставалось только войти.
Локсий сидел за столом, просматривая свитки. В окне кабинета сияло утреннее свежее небо. Картины на стенах были сегодня сплошь пейзажами: морская гладь, белая косточка маяка на зелёном берегу, какая-то нездешняя степь с лазурным отливом. Изваяния стояли у входа, свирепо глядя сквозь прорези мраморных шлемов. Мужчина и женщина: Арес и Афина Паллада.
– Мой бог, – прохрипел Кадмил.
Локсий поднял взгляд.
– А, Кадмил, проснулся! Садись.
Приглашение оказалось как нельзя кстати, потому что перед глазами Кадмила принялись расцветать чёрные хвостатые кометы. Он дошаркал до стола и, не целясь, грохнулся в свободное кресло. Вытер липкий холодный лоб подолом гиматия, жадно перевёл дыхание: воздуха в кабинете оставалось на пол-вдоха. Кадмилу было так худо, что он даже не чувствовал обычной эманации Локсия, тяжёлого и одновременно вдохновляющего присутствия божественной силы.
– Долго… я? – выдохнул он, когда чёрные кометы убрались восвояси.
Локсий аккуратно свернул свиток, отложил в сторону и развернул следующий.
– Сегодня десятый день гекатомбеона. С тех пор как тебя подобрала Орсилора, прошло два месяца.
– Два месяца! – хотелось вскрикнуть, но вышло хриплое кукареканье, как у старого петуха. Локсий кивнул, не отрываясь от свитка. Кадмил откашлялся и уже тише спросил:
– Орсилора? Подобрала?
Свиток проворно скрутился в спираль, почуяв свободу. Локсий сложил пальцы домиком и впервые посмотрел в глаза Кадмилу.
– Тебе очень повезло. Дважды. Во-первых, я в тот день вернулся с Батима, хотя собирался пробыть там ещё неделю. Во-вторых, после того, как ты вломился в эфесский храм, жрецы Орсилоры доложили ей о твоём безобразном поступке. Она, понятное дело, рассвирепела. Пустилась за тобой вдогонку с детектором магического поля, летела до самого Пирея. И отыскала. Ты был уже мёртв, остывал. Орсилора связалась со мной, описала ситуацию. Я пошёл за тобой в Разрыв, а она тем временем перенесла тело и голову сюда, на Парнис, и сложила всё в биокамеру. Вытребовав для этого у меня допуск в лабораторию.