Правда выше солнца
Шрифт:
– Почему же она сразу не пришла к нам? – проскрипел Кадмил.
– А вот тут я её прекрасно понимаю, – Локсий взмахнул рукой со свитком. – Ситуация была неоднозначная и допускала различные толкования. Орсилора не обратилась к нам по той же причине, по которой мы не обратились к ней. Подозревала нас в саботаже. Как бы то ни было, разногласия позади. Теперь мы работаем с ней в паре. И оба понимаем, что разработка таких техник – чистой воды самоубийство, особенно если запускать их в соседней стране. Логичней предположить, что это гадит кто-то из наших отдалённых коллег. Такорда, Айто, Ведлет. А может быть, один
Кадмил упёрся сандалиями в ковёр, чтобы кабинет перестал тошнотворно кружиться. Вот и всё. Конец расследованию, конец планам. Конец всему.
В голове сквозь раскалённые волны пыталась пробиться некая мысль. Новая мысль. Кадмил сосредоточился, обхватил для устойчивости подлокотники кресла.
– А вы не рассматриваете версию, что это может быть сопротивление? – спросил он дребезжащим голосом.
– Чьё сопротивление? – сощурился Локсий. – Кому сопротивление?
– Сопротивление людей, – голос слушался всё лучше; видно, сказывалась милостиво оставленная Локсием божественная регенерация. – Кому-то очень не по душе то, что на Землю заявились существа с другой планеты и забирают у людей пневму.
Локсий посмотрел снисходительно.
– Чтобы так сопротивляться, надо иметь доступ к технологиям, которыми владеют только боги, – заметил он. – И обладать знаниями, которыми обладают только боги. Знаешь, не стоило тебе сюда тащиться сразу после того, как очнулся. Иди-ка отдохни, поспи. И начинай думать над своим поведением.
Кадмил ещё крепче вцепился в подлокотники и встал.
– Мой бог, – он склонился, насколько позволила ломота в пояснице.
Локсий махнул рукой, вновь погружённый в чтение свитка.
Кадмил вышел. У двери ноги подкосились, и он впопыхах схватился за копьё Афины. Едва не растянулся, конечно: копьё было иллюзорным, как и всё остальное. Как картины на стенах. Как его былое могущество.
Затворив за собой дверь, Кадмил двинулся к выходу с этажа. Больше здесь было нечего делать. Он скорей подохнет, чем даст опять уложить себя в биокамеру. И скорей проглотит собственный язык, чем явится к Локсию с признанием ошибок.
«Отдохни, поспи. Подумай над своим поведением».
О нет, он не будет спать. Довольно снов; хватит валяться в волшебной водичке. Он докажет, что достоин быть богом. Докажет, что Локсий неправ. И заставит его вернуть способности.
Да, смерть и кровь, да!!
Кто-то сидел на лестничных ступеньках. Маленькая фигурка съёжилась в комок, пряча лицо в рассыпавшихся волосах.
– Мелита! – удивленно окликнул Кадмил.
Она вскочила, подбежала, бросилась на шею. Обняла так, что он вскрикнул. Плача, принялась целовать его щёки, губы, глаза.
– Я так боялась, – всхлипывала она, – думала, что ты умер, ждала, ждала, ты всё не просыпался… Думала, уж не проснёшься… О боги, боги, как же долго…
Кадмил обнял Мелиту, борясь с желанием повиснуть, держась за её плечи.
– Зря боялась, – прохрипел он. – Меня не так просто убить, ха!
– Тебя очень просто убить, дурачок, – сердито шмыгая носом, отозвалась она. – Я всё знаю. Если бы Локсий не вернулся с Батима, и если бы не Орсилора…
Со слухом делалось что-то странное: голос Мелиты то отдалялся, то становился громче, словно под порывами ветра.
– Любовь моя, – с трудом сказал он, – мне, кажется, стоит прилечь.
Она подставила плечо, и Кадмил, пошатнувшись, вцепился в её одежду.
– Пойдём, – пропыхтела Мелита, – провожу тебя в покои и уложу в постель. Ты совсем белый и шатаешься.
– А что, – усмехнулся он запекшимися губами, – насчет постели хорошая мысль. Может быть...
– Я спала с богом, – перебила Мелита, – но никогда не хотела спать с трупом. Сперва приди в себя, потом уж начинай.
Они стали спускаться по лестнице – ступенька за ступенькой. Ноги вновь налились горячей болью, спину разломило, и Кадмил со стыдом признался себе, что без Мелиты ему пришлось бы, скорей всего, ползти. У входа на четвёртый этаж силы оставили его окончательно. Воздух превратился в кисель, каждое движение давалось с неимоверным трудом. В какой-то момент он обнаружил, что больше не ковыляет, опершись на плечо Мелиты, а сидит, прислонившись к стене, и виноградные листья щекочут лицо.
Словно приглушенные толстой периной, глухо звучали чьи-то крики, шум, топот. Над Кадмилом склонились стражники, которые, он помнил, охраняли зарядную комнату. Подхватили подмышки, взяли за ноги. Понесли. «Теперь вам, ребятам, придётся охранять каморку от меня самого», – сказал он с усмешкой. А, может, не сказал; никто не дал понять, что его слышит. На границе взгляда мелькало бледное, некрасивое от жалости лицо Мелиты. Или то было лицо одной из статуй в галерее?
Наконец, солнечный свет померк, мраморный потолок, маячивший перед глазами, сменился знакомыми деревянными стропилами. Кадмил понял, что очутился в своих личных покоях. И с наслаждением вздохнул, почуяв под лопатками простыни родной кровати.
Кто-то в белом мял его предплечье, говорил опасливым полушёпотом. Мелита горячилась, чего-то требовала, кажется, даже грозила. Затем в сгиб локтя воткнулась игла.
И вскоре всё пошло на лад.
Горячий кисель растворился в дуновении ветра. Боль, ошейником сжимавшая горло, утихла, стало легко дышать. Кадмил поискал глазами Мелиту – позвать, взять за руку, поблагодарить – но в комнате никого не было. Его оставили в покое.
Он раскинулся на кровати, потянулся всем телом и какое-то время пребывал в истоме, без мыслей, без тревог. Ждал сна, но сон не шёл. Вместо того, напротив, голова прояснилась, а затем появился некий мощный и жизнеутверждающий позыв, что требовал немедленного утоления.
Каковой позыв и был утолён, благо комнатку со всем необходимым предусмотрительно спланировали близ спальни.
Вернувшись, Кадмил с кряхтением улёгся поверх простыней и принялся размышлять.
Нужно как можно скорей вернуть всё, что потеряно.
Нужно заставить Локсия признать неправоту.
Нужно восстановить репутацию.
Быстрей всего это выйдет, если самому докопаться до истоков распространения алитеи. Найти её авторов – подлинных авторов – и предоставить Локсию. Придётся, конечно, попотеть, особенно теперь, когда лишён божественных сил.