Правда выше солнца
Шрифт:
Он вдруг встрепенулся, пристукнул клюкой.
– Я же тебе хотел прочесть оттуда. Сейчас. Сейчас-сейчас…
И захромал в дом. Акрион, оставшись в одиночестве, с внезапной тоской оглядел знакомый – лучше всего на свете знакомый – двор. Низенькая галерея-пастада, алтарь Феба, сарай с облупившейся под самой крышей штукатуркой. Кусты рододендрона у забора, что роняют последние цветы. Земля усеяна яркими лепестками, и пёстрые куры роются в них.
Теперь его дом не здесь, и даже не по соседству. Теперь он будет
Стукнула клюка, зашуршал папирус. Вернулся Киликий со свитком.
– Вот, послушай, – единственный зрячий глаз суетливо шарил по строчкам, и второй, слепой, послушно, хоть и бесполезно, повторял движения собрата. – Где же… А, вот. Нашёл. «Требуется очень сильный дар провидения, чтобы как-нибудь невзначай, полагая обрести благо, не вымолить себе величайшего зла, когда боги расположены дать молящему именно то, о чем он просил». Понимаешь?
– Нет, – честно ответил Акрион. – То есть, сознаю то, что хотел сказать Сократ. Но не возьму в толк, к чему ты это сейчас...
Киликий нахмурился.
– Трудно говорить о таких вещах, – признался он. – Видишь ли, тебя можно считать счастливейшим из людей. Наставник – сам Гермес, а путь указывает не кто иной, как Феб. Но… они – боги, Акрион. У них свои понятия о жизни, о смерти, о вечности. Будь настороже, блюди себя. Любой шаг в компании бога может оказаться важным испытанием.
Акрион опустил голову.
– Спасибо, папа, – сказал он медленно. – Я… Я буду осторожен.
Через полчаса он вышел со двора, одетый в дорожный плащ, с плотно набитой сумкой за плечом. На душе было гадостно. Снова появилось странное, пугающее чувство, что попал в какой-то старый миф. Вот теперь нужно совершить подвиг, чтобы искупить вину и вернуть себе царство. Отчего же он не чувствует себя героем? Отчего же в сердце его только скорбь и тяжесть вины?
Прошлой ночью вампирши-эринии стали ещё страшней прежнего. Кружились над головой, когтили стоячий воздух потустороннего мира. И ещё они обрели способность говорить. Обвиняли Акриона в смерти Ликандра, в гибели Семелы. «Виновен, виновен, виновен! – визжали они. – Наш, наш, наш!» Он кричал в ответ, что неповинен. Что отца убил, не помня себя, под действием чар, а мать наткнулась на собственный кинжал. Боги, да ведь Акриона даже рядом не было в этот миг! Но вампирши не унимались: «Наш, наш, навеки наш!»
В ужасе он проснулся и долго не мог уснуть. Комкал простыни, лежал с открытыми глазами в дворцовой прохладной опочивальне. Хотел ведь идти к родителям с вечера, но страшная сморила усталость, едва ноги волочил, сил хватило лишь добрести до постели во дворце. Неудивительно – после всего, что стряслось... Да только эринии не дали выспаться.
«О, дай мне сил, Феб, – измученно подумал Акрион. – Они ведь отстанут, когда
Знака не было.
Зато был Кадмил.
Божий посланник ждал, прислонившись к стене соседнего дома. Уплетал лепёшку, заедал из пригоршни сушёным инжиром, поглядывал на небо и в целом имел вид поистине божественно умиротворённый.
Рядом стояли, прядая мохнатыми ушами и одинаково подогнув заднюю ногу, две взнузданные кобылы гнедой масти.
– Простился? – спросил Кадмил, когда Акрион приблизился.
– Простился, – вздохнул Акрион. Похлопал по сумке: – Они мне поесть в дорогу собрали...
Кадмил сунул в рот остатки лепёшки.
– Вот сразу видно: не тот родитель, кто родил, а тот, кто воспитал, – жуя, одобрительно сказал он. – Я с собой тоже кой-чего прихватил. В лодке лежит. Живы будем – не помрём. Ну что ж, поехали в Пирей.
Они сели на лошадей и двинулись по улице. Солнце светило уютно и негорячо, с агоры слышались крики торговцев. Справа белела между домами великанская глыба Акрополя, над вознесёнными в небо статуями богов кружили чайки. Новый день начинался в Афинах, и многим он сулил куда больше счастья, чем Акриону.
– Ну, и о чём ты говорил с родителями? – спросил Кадмил. – Впрочем, можешь не отвечать, это личное.
Акрион поправил ремень сумки.
– Отчего же, – сказал он осторожно. – О Сократе говорили.
– Вот как? – удивился Кадмил.
– Ну, верней, не только о нём, – признался Акрион. – Мама рассказала, как меня принесли в дом. В тот же день, когда Семела отняла память. Оказывается, родители… То есть, Киликий и Федра даже не знали, чей я сын. Догадывались, конечно. Похож ведь. Но им никто не сказал наверняка.
– Похож – это не то слово, – подтвердил божий вестник. – Я вот сразу узнал. Вы с Ликандром – что один человек, только у тебя лицо поглупей. И без бороды.
Он засмеялся. Акрион выдавил принуждённый смешок.
– Киликий учил, что хороший актёр должен бриться, – сказал он. – Отец и сам ходил безбородый, пока не отошёл от дел.
– Актёры же выступают в масках, – пожал плечами Кадмил.
– Легче вживаться в роль, – объяснил Акрион. – Если надо сыграть женщину. Или мальчика. И потом, борода из-под маски всё равно видна.
– Надо вам уже баб на орхестру пускать, – нахмурился Кадмил. – Как-никак, девяностые Олимпиады на носу. Аполлон премудрый давно уж повелел смертным устраивать представления в любой праздник. Не то что раньше – раз в год собрались в театре, и хватит. Стало быть, можно ввести и другие новшества. Как тебе такое: женщина-актёр? А?
Акрион покосился на Кадмила: не подначивает ли, по своему обычаю? Но Кадмил был, кажется, совершенно серьёзен.
– Не знаю, – сказал Акрион с сомнением. – А как женщины будут мужские роли играть?