Пой, Менестрель!
Шрифт:
Артур — сама любезность — поднимается, сходит по ступеням и делает пять (!) шагов навстречу посланцам. Черные глаза веселеют, соответственно ширится и улыбка Артура.
Несколько мгновений король и посланец пытаются перещеголять друг друга в любезностях. Магистр желтеет. Придворные гадают: как, не теряя равновесия, отвесить еще более глубокие поклоны каралдорцам?
Его величество вновь усаживается на трон. Черные глаза жадно следят за губами короля, произносящими:
— Властелин Каралдора
Черноглазый посланец кланяется.
— Ждет, что в знак дружбы и верности мы примем бой с Бархазой.
Артур делает крохотную паузу, губы его дрожат в улыбке. Черные глаза расширяются, застывают.
— Добрый, искренний союз, о котором мечтал еще прежний государь…
Черные глаза не мигают.
— Как жаль, что заключить его не удастся.
Легкий шепоток пролетает по залу и стихает. Придворные, оцепенев от изумления, боятся пропустить хоть слово.
Взгляд черных глаз обращается к Магистру и вновь — к королю.
— Что поделать, — с очаровательной улыбкой говорит Артур, — мы не можем воевать. Наемникам давно не плачено, они разбегаются. Лорды бунтуют.
Магистр, опустив веки, тихонько покачивается из стороны в сторону.
— Передайте этот ответ своему королю и заверьте его в моем самом искреннем расположении.
Каралдорец вспоминает наконец, что следует поклониться. Пятясь, отступает к дверям. Артур провожает его издевательской улыбкой. Придворные растерянно переглядываются: выходит, зря они так низко кланялись?
Артур, не удостаивая их взглядом, поворачивается спиной и уходит.
Шерсти клок с паршивой овцы —
Вот и выйдет мешок со стада.
Посрывай с королей венцы,
Их напялят вмиг казнокрады.
На доносчика нет кнута,
Пойман вор, да не вором назван.
Открывай беде ворота,
У ворон будет нынче праздник.
В балагане — хороший сбор,
Ротозеи глазеть готовы:
Кто там выставлен на позор?
Снова — ты… Неужели снова?
Кредитор он, или должник,
Кукловод, что за ширмой скрылся?
Только тень иль уже двойник?
Нитку дернул… Ты покорился.
Открывай ворота беде!
Нынче снова она со свитой.
Клятвы писаны по воде,
То, что сказано, — позабыто,
То, что сбудется, — не взыщи!
То, что скроется, — то бесследно.
Выноси же беде ключи,
Слишком долго ты жил безбедно.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Да будет день! — И будет
И с каждым часом все больнее.
Я, верно, доиграю роль
И отказаться не посмею,
И буду долго умирать —
Еще живой, но за спиною,
Неслышная, стоит опять
Подруга с острою косою.
Сместилось все! Окончен бал,
На карнавале меркнут краски
И ледяной ее оскал
Заметен из-под каждой маски.
…На чердаке хохочет сыч,
И мне слова его понятны.
«Ты кто? Охотник или дичь?» —
Насмешник говорит крылатый.
А утром — новые дела,
И серость буден суетливых
Мне мозг и сердце облекла
Своею паутиной лживой.
Я снова восхожу на трон,
Забыв бессонницы бесчестье,
То доброй вестью поощрен,
То покорен невинной лестью.
А стоит мне глаза закрыть,
Как лезвие сверкнет стальное,
Бежит песок. И рвется нить
В руке Подруги-за-спиною.
И хлещет взгляда резкий бич,
И вслух произносить не надо…
«Будь ты охотник, будь ты дичь,
Но за каким кустом засада?»
Я душу даром отдавал,
Надеясь получить отсрочку,
Но с каждым часом ближе сталь,
А я сражаюсь в одиночку.
И, что-то силясь доказать,
Я голову держу все выше,
Хотя пора уже понять,
Хотя пора уже услышать
Тот голос, что во мне поет,
Мешает спать и так тревожит,
Но рваться нити не дает
И лезвию — коснуться кожи.
У ночи есть особый клич,
То волчий вой, то лай собачий.
«Ты был охотник, станешь — дичь»,
Но все могло идти иначе…
Когда-нибудь войду я в дом,
Где ждут и где меня прощают,
Не палачом, не должником,
Я заплачу сполна, я знаю,
Еще я не отрезал путь,
Еще вдали очаг мне светит.
И я вернусь когда-нибудь,
И я решусь за все ответить.
И с каждой раны смоют соль,
И спящий вечным сном — проснется.
Да! Будет день — и сгинет боль,
Да! Сердцу сердце отзовется.
Моя рука — в твоей руке,
Ведь судьбы так переплетутся:
Оленю — скрыться вдалеке,
Охотнику — домой вернуться.
Голод. Злой февральский ветер бросает в лицо не то дождь, не то мокрый снег. Артур закрывается рукой, плотнее стягивает полы плаща. С возвышения перед палаткой обводит взглядом лагерь. Неужели эта толпа голодных, измученных оборванцев — его войско?
Стоит долгая, страшная зима. Даже здесь, на юге, снег еще не сошел, превратился в жидкое месиво. Все давно уже забыли, что такое сухая обувь.