Повести
Шрифт:
— Да ладно, пусть живет!
— А вы, простите, зачем в Германии? Давно ли? — я почему-то занервничал, и это было неприятно.
— Да вчера прилетели. Я тут с двумя ребятами; они как приняли в самолете, так вторые сутки спят.
— А чем здесь занимаетесь?
— Так, хожу, изучаю... Ладно, вы человек, видно, серьезный, я вам вот что скажу... — Христофоров отхлебнул пива. — Раньше везде думали, что враги государства Российского — сплошь евреи и большевики. Теперь наше движение — ну, не все, а только те, кто во главе, — стратегическое понятие поменяли. Евреи, выяснилось, вроде бы толковые
— Случайно еврей.
— Ну, вот я и говорю, с ними можно, если не в разведку, то хотя бы в мозговую атаку... А большевики — они, хотя царя нашего батюшку порешили, зато потом много толкового наработали. Возьмите нашего Путина — чем не большевик? Но это пока, а время придет — и царем сделаем!
— А немцы тут при чем? Сюда-то вы зачем?
— Вы не спешите. Политика — дело неспешное, тут обдумывать надо. В «Русском вече» есть мозговой центр, там сидят и думают башковитые ребята. Вот они и рассудили, что главная опасность Отечеству — отсюда, из развитых стран, из Америки, Германии, Англии... Все они на нашу святую Русь зарятся!
— А скажите, в вашем мозговом центре доктор есть?
— Это вы к чему?
— Ну, работа трудная, умственное напряжение, и все такое...
— Да нет, там все путем, ребята выносливые. Вот и послали нас посмотреть, что и как, велика ли угроза...
— А вы немецким владеете?
— Вот тут слабинка. Три класса у меня. «Гитлер капут» знаю, для них достаточно... Они сами-то — ни на каком, кроме своего убогого. Не то, что наш царь православный Николай Александрович, вечная ему память — четырьмя языками разговаривал: английским, французским, немецким и еще зачем-то датским. Я в журнале читал.
— У него был еще один иностранный...
— Это какой же?
— Русский!
— В каком смысле?
— В том смысле, что ваш царь-батюшка, его императорское величество Николай II был немец!
— То есть?
— Немец стопроцентный. Ну, не стопроцентный, одна сто двадцать восьмая русской крови в нем была. И все — слышите? — все российские императоры были немцы! Последний русский был Петр I — и на том конец!
Член исполкома поставил бокал на стол и застыл. А я, рассвирепев (честно говоря, без всякой серьезной причины), сел на любимого конька, и остановить меня было невозможно.
— Значит, так, запоминайте: император Петр III был сыном Анны Петровны, дочери Петра I и Екатерины — то есть, наполовину немки. А батюшкой его был герцог Карл-Фридрих Гольштейн-Готторский. И звали вашего Петра III простым русским именем Карл-Петер-Ульрих, и был он уже на 3/4 немец. Это понятно? И от него пошло-поехало. Женился он на стопроцентной немке Софье-Фредерике-Августе Анхальт-Цербстской, которую ваше казацкое воинство знает как Екатерину Вторую, а также Великую. Повторяю: Софья-Фредерика-Августа Анхальт-Цербстская! Цербс-тска-я! И сын их Павел I был уже немцем на 7/8. Это понятно? И, поскольку все последующие императоры женились исключительно на немецких принцессах — пересчитать или вы мне, серьезному человеку, верите? — следовательно, все цари были немцами. Ладно, перечислю: Павел I женился на принцессе Вюртембургской, Александр I (в нем уже 1/16 русской крови) — на принцессе
Мой собеседник ошеломленно молчал. Губы его шевелились: он не то молился, не то повторял корявые имена немецких принцесс.
28.
Становится прохладно, хотя солнце еще не село — оно зависло над стрельчатой кромкой дальнего леса, будто раздумывая, нырнуть ли за горизонт, оставив нас с господином Андервельтом одних в бескрайнем, источающем медово-лимонный запах, поле.
Под ногами — пружинистость едва протоптанной тропинки. Мы больше молчим, изумленные, как написал бы настоящий писатель, молчаливым величием природы.
Скамейка возникает как раз в тот момент, когда ноги начинают чувствовать помимо величия природы ее необъятность. Аккуратная, недавно подкрашенная, поставленная на безупречно ровную плиту из прессованного ракушечника, скамейка посреди поля, на едва заметной тропинке — что это?
— Как это может быть? — спрашиваю я у спутника.
— Мы любим свою страну, — говорит господин Андервельт.
Меня почему-то задевает и сам ответ, и будничная интонация, с которой произнесены совсем не будничные слова. Но еще более неуютно как раз оттого, что это меня задевает.
— Кстати, можно я буду откровенным? — Андервельт тихо и беззлобно чему-то смеется. — Почему вы, русские, так любите говорить о любви к Родине? Никто — ни мы, немцы, ни испанцы, ни американцы, ни японцы, ни австралийцы или африканцы, — никто столько не извещает мир о любви к своей родине. Об этом беспрестанно пишут ваши писатели, в этом клянутся ваши политики, вы не можете без Родины жить, «ах, меня через две недели невыносимо тянет домой, я не представляю, как можно без Родины...» — и так далее, в разных вариантах. Может показаться, что вам больше нечего и некого любить!
— Но, господин Андервельт, что в этом плохого? — я скорее промямлил, нежели возразил.
И тут моего спутника прорвало.
— Это от вашей любви к Родине она превратилась в огромную мусорную свалку? От этой беспримерной любви у вас вонючие лестницы и загаженные туалеты, а по улицам бродят стаи беспризорных собак, которые не умирают лишь потому, что их подкармливают беспризорные дети? Это от бьющего через край патриотизма ваши мужчины часами толкутся у пивных ларьков, прежде чем явиться, шатаясь, к своим женам? Это от любви к Родине вы, русские, уничтожили своих лучших мужчин и женщин?
Тут я попытался напомнить, что я, в общем-то, не совсем чтобы и русский, и к России имею косвенное касание, хотя и в моей гордой и независимой Украине, как, кстати, и в Германии, тоже не все благоухает, и что в последний раз слова о любви к Родине я произнес вслух при приеме в комсомол... Но тут солнце опрокинулось в черный лес. Из ближнего яра, куда оно, впрочем, и не заглядывало, повеяло сыростью, и мы отправились назад по едва распознаваемой полевой тропинке, и еще о чем-то переговаривались, хотя больше молчали.