Повести

Кофман Роман

История, согласитесь, достаточно эксклюзивная. Почему же, спросите, «ничего особенного не произошло»? А потому, отвечу я, что в суете пограничных разборок я и не заметил, как ступил на землю той самой Германии.

10.

— С тех пор, как кофе перестали доставлять из Бразилии (я надеюсь, временно), приходится пить эту бурду из польских запасов... Так что, господин Раабе, вы уж простите за скромное угощение. Впрочем, я могу велеть приготовить горячий шоколад!

— Благодарю, господин

комендант, я нахожу этот кофе вполне приемлемым, особенно учитывая место, где мы находимся...

— Знаете ли, господин Раабе, те полтора года, что я провел здесь, я как раз употребил на то, чтобы этот лагерь — позволю себе сказать: мой лагерь, — стал совершенно обычным местом обитания. Задание фюрера, конечно, прежде всего, но это не повод изменять своим привычкам, не так ли? Правда, организация оркестра из заключенных — не моя идея; я, признаюсь, позаимствовал ее у фрау Мандель из Аушвица — вы, возможно, слыхали о ее женском оркестре?

— Разумеется, слышал! Я не очень музыкальный человек, но нахожу идею восхитительной!

— Да-да, конечно! Эта Мария Мандель, безусловно, лучшая из надзирательниц, какими бы словами ее ни называли. Она, должен вам сказать, страстная поклонница классической музыки; не все одинаково восприняли обустройство особого барака для оркестра — с деревянным полом и печью для сохранности инструментов в сырую погоду и, естественно, зимой... В тоже время ее принципиальности можно позавидовать: некая дама, как донесли, назвала фрау Марию «исчадьем ада» — и немедленно была отправлена в газовую камеру вне очереди. Оркестр при этом лишился первой флейты, но, господин Раабе, пополнение, слава богу, привозят дважды в неделю, не так ли?

— А правда ли, господин комендант, будто в этом оркестре играет племянница Густава Малера?

— Не просто играет, но руководит оркестром! Этот гнусный клоун с его музыкальным гримасничаньем и не подозревал о своем вкладе в окончательное решение еврейского вопроса! Еще кофе?

— С удовольствием, шеф. Но вы обещали провести для меня небольшую экскурсию по лагерю, а заодно познакомить с обязанностями — мне будет очень полезно. Да и приятно...

— Не всегда, коллега.

11.

Благосклонная ко мне муза географии, любезная Неата, по неведомому мне капризу устроила так, что Германия оказалась едва ли не последней из европейских стран, которые я осчастливил своим появлением. К тому времени я уже вкусил от простодушной прелести Испании, отметился во Франции, очарование которой не в познавании, а в узнавании, в радостной игре-проверке: все ли на месте в краю, знакомом с юности до последнего переулка — по романам, конечно; обласкала меня туристическим солнцем Италия, исторгнувшая когда-то из себя Возрождение, на что ушли последние запасы ее гения.

Надоедал я терпеливой публике и за морями-океанами: в непотопляемой «вещи в себе» — улыбчивой Японии, на официально несуществующем Тайване, в черно-белом, как немое кино, Южно-Африканском Союзе, в стране, которая, благодаря горделивому нраву и богатству, заставила звучать торжественно

свое, если вслушаться, вполне канцелярское, название — Соединенные Штаты Америки. (Столь же величаво зовется еще одна страна — Социалистическая Народная Ливийская Арабская Джамахирия, где, бог миловал, я еще не бывал.)

Поэтому внешние приметы так называемой «развитой» страны — вылизанные газоны, сверхскоростные поезда, трудно распутываемые авторазвязки, вежливые собаки, старушки в завитых паричках и белых бриджах, запах кофе на бульварах, полицейские, способные принять роды, — не могли мне дать новой, ожидаемой с любопытством и страхом, информации. Во всем этом не было ничего «немецкого». Продолжая здесь бывать «набегами», ночуя в одинаковых отелях с пакистанскими или сенегальскими горничными и громким телевизором за стеной, я пришел к банальному выводу: «снаружи» Германию не прочувствовать. А поскольку «изнутри» невозможно, то и бог с ней. Может быть, так даже лучше...

Все внезапно изменилось.

12.

Морской лев, жонглирующий разноцветными мячами, заяц, отбивающий на барабане джазовую дробь, медведь, пляшущий на задних лапах краковяк — чудеса, которые вызывают у нас целую череду состояний: от недоверия до изумления почти гипнотического свойства.

Украинский дирижер, предлагающий немецкому оркестру имени Бетховена свое прочтение его симфоний, — явление того же ряда.

Танцующий медведь произвел, видимо, как раз гипнотическое впечатление на простодушных музыкантов, ибо только под гипнозом оркестр со столетней историей мог после первой же встречи попроситься «под палку» заезжего дирижера из неизвестной страны, находящейся где-то между Румынией и Монголией.

13.

Шампанского не хватило: не предполагали, что набежит столько журналистов. Обербургомистр представляет меня собравшимся так торжественно, будто присутствуют они не при подписании контракта с новым шефом симфонического оркестра и оперного театра, а сразу на открытии ему памятника. Телевизионщики целятся в меня переносными камерами. Одного из них — лысого, с черепом неправильной формы (а еще ариец!) — я представляю с противотанковым ружьем.

Мне весело. Было когда-то: приезжали из Германии очень и не очень знаменитые дирижеры — на год, на три, на пять — впрыскивать в вены молодого союза молодых республик, обессиленных гражданской войной и белокрасным террором, живительные соки европейской культуры. Прошло то время, ребята! Едем в обратном направлении. Вы позвали меня — и нам будет, чем заняться... Господин директор оркестра (ну, типичный боннский реваншист!), пошлите кого-нибудь за шампанским, битте!

14.

— Господин Перельмутер, вы опять опоздали со своим вступлением! Где ваш до-диез?

— К черту! Подите все прочь! Не хочу! Отстаньте от меня! Ни звука больше! Где мой сын? Верните мне сына! Все вон отсюда! Ни звука больше! Не трогайте меня! Не смотрите на меня! К черту этот ничтожный контрабас: на нем даже нельзя повеситься! Где мой сын?

— Я прошу вас, господин Перельмутер, ради бога, успокойтесь! Вам нельзя отчаиваться! Вам еще нужны силы, и вы нужны всем нам! Очень нужны!