Повести
Шрифт:
— А что ж она вообще из деревни не убежала?
— А мать кому же? Больная. Она, правда, советовала: «Беги, беги, Настя». Ну, а как забрюхатела, так он ее больше не трогал. Слушай, маткин — не твой, Вась, давай вернемся, а?
Санька схватил Василия за руку.
— Давай, а потом догоним. Слышь! Один только день. У меня винтовка есть, — сказал доверительно. — Я из нее обрез сделал. Возьмем — и в ту землянку. А как он придет, мы его…
— Зачем оружие испортил?
— Да не испортил! Бьет, маткин — не
— Зря обрезал!
— Под полу можно спрятать. Пойдешь, никто не заметит. И не тяжело. А бьет наверняка. Давай вернемся, Вась, а? Ну, пока он там.
— Нет, — подумав, сказал Василий. — Уже далеко ушли… А когда вернемся, мне землянку покажешь. И обрез отдашь, понял?
— Понял. Давай догонять, — вставая, грустно сказал Санька.
К вечеру они добрались до деревни, где осталось несколько домов. В ней решили переночевать. Василий наугад выбрал дом и вошел в избу. С трудом открыл покосившуюся дверь, спросил, переступая порог:
— Можно?
Никто ему не ответил.
— Есть кто? — спросил Василий. — Хозяин!
На громадной печи, за занавеской, кто-то завозился, закашлялся. Затем занавеска, закрывающая печь, сдвинулась, и оттуда высунулась растрепанная седая старушечья голова.
— Чево? — спросила старуха.
— Переночевать у вас можно?
— А?!
Василий догадался, что старуха была глухой.
Она подползла поближе к краю печи.
— Сынок! А моего Ванюшку-то там нигде не видел?
— Нет, не видел.
— Говорю, Ванюшку-то моего… не видел?
— Нет, — покачал головой Василий. — Не видел, бабушка.
— Не идет Ванюшка. А я жду его. Помирать надо. Месяц с печи не слажу… А Ванюшка сказал: «Жди, я приду». А как же мне теперь помереть, если я обещала. Скажет, не дождалась. А помирать надо… Собралась… Взгляну — и помру, — задыхаясь, выкрикивала старуха.
— Внука все ждет, — пояснила вошедшая в избу женщина и поздоровалась.
— Переночевать у вас можно? — попросился Василий.
— Ночуйте, — ответила хозяйка.
— Вот все приходят, а Ванюшки-то все нет. А помирать надо, — досадовала на печи, разговаривая сама с собой, глухая старуха.
— А вы куда идете? — спросила хозяйка.
Василий ответил.
— Так бегите, вон там машина стоит. Попросите, до Чихачева подвезут, а от Чихачева все поближе, по грязи не шлепать.
Шофер оказался хмурым пожилым дядькой с обвислыми, прокуренными усами. Он рылся в кабине. Василий подошел и поздоровался. Дядька равнодушно взглянул через плечо и ничего не ответил. И когда Василий попросил подвезти, дядька никак не отреагировал. Василий повторил просьбу.
«Может быть, и этот не слышит?» — подумал Василий, хотел крикнуть погромче, но дядька распрямился и кивнул головой:
— Одного возьму в кабину.
Санька
— В кабине у меня не курят, — сказал Василию. — Если чего надо, попросишь…
— Ладно, — кивнул Василий, поняв это как предупреждение, что дядька не любит лишних разговоров. Но Василию тоже вовсе не хотелось разговаривать. Он откинулся в угол кабины и закрыл глаза.
Василий толком не мог сейчас разобраться, что творится в его душе. Все там было взбудоражено, разворочено, перевернуто.
Когда ехал домой, думал только о том, как встретит Настю. А теперь…
Не виновата Настя. Не обвиняет он ее… Только разве это что-нибудь упрощает?
— Можешь и не жениться на ней. Никто тебя не упрекнет, — сказала мать.
За что же его упрекать?
Машину швыряло из стороны в сторону, она часто застревала в лужах, мелко дрожала всем корпусом, выдираясь из грязи.
— Послушай, папаша, спросить тебя хочу, — обратился Василий к шоферу. — Скажи, как ты считаешь? Как бы надо поступить, если, предположим, вернулся человек домой, а жена с ребенком? Такой случай в нашей деревне вышел.
— Как это? — не понял шофер.
— Ну, так. Пришел домой, а у них — ребенок.
— Чужой?
— Да.
— Ах ты лошадь! Какую штуку выкинула! — вспылил шофер. — В шею ее! Гнать!
— Так все получилось. Не виновата она, может… Понять надо…
— Гнать! Все они не виноваты!.. Ты их слушай! Раз под шлею попало — гнать! Вот если бы у нас… У нас бы ее разорвали.
— Где это?
— Да у нас.
— Где?
— А где я жил.
— В каком месте?
— Да ты что, прокурор, что ли? Что ты ко мне привязался? Не виновата, не виновата! Так и не спрашивай! Бить надо — умнее будут.
— А за что бить? Вот у меня пять пальцев. А было — десять. И меня бить?
Дядька долго и хмуро смотрел на руку Василия, насупясь, соображал. И по лицу чувствовалось, как трудно пошевеливаются у него в башке колесики. Потом, додумавшись до чего-то, отвернулся и сплюнул в открытое окно.
— Оно, конечно… А постращать надо.
— Дай я в кузов перейду. Пусть теперь парнишка погреется, — попросил Василий.
В кузове, оказывается, Санька был не один. Возле кабины на соломе лежал человек в замызганной старей шинели. Он спал. Перекатится с боку на бок, пробурчит что-то и продолжает спать. Ударится о борт, охнет, шевельнется и опять спит. Василий был поражен этой удивительной способностью. Он никогда еще не видел такого. Присев рядом, присматривался к спящему. Тот был еще молод, худ и невероятно измазан. Не гладко, до синевы выбрит. Рядом с ним валялась туго набитая бумагами планшетка.