Повести
Шрифт:
Василий никогда бы не решился получить вне очереди, но сегодня…
Зерно рассыпали в мешки, потерли в ладонях, понюхали, не слежалось ли, попробовали на зуб, завязали мешки, расправили полотенца, которые были пришиты вместо лямок, чтобы не намяло плечи, — и впряглись.
Сразу же за селом, за крутой горой в низине, повстречался им горбатенький старикашка. Он стоял, опираясь на здоровенный обшарпанный дрын, сдвинув на затылок шапку, седые волосы прилипли к потному лбу.
А перед дедом, запряженное в двухколесную
— Дед, не ты ли будешь Филимоныч?
— А что? — откликнулся старик.
— Там тебя ваша тетка ждет.
— Подождет! Вот, Ирода добиваю! Ирод! — позвал дед.
Животное покосилось на него грустным карим глазом.
— Понимает! Упрямится, а все понимает! С ночи колом дублю, рук не чувствую, а он — ни с места. Но я его заставлю!
— Откуда у вас такое? Кто это? Конь?
— Ишак! Из тыла прислали. Кому корову выдали, кому козу, а нам этот достался. Хуже фашиста! Но я его вышколю!
Дед поплевал на руки и поудобнее взялся за размочаленный дрын.
— Господи благослови!
Они шли и еще долго посмеивались, вспоминая и шумную бабу, и старика.
Ведь еще только начинался их путь, все было впереди.
Может быть, потому, что лямка у мешка была узкой и твердой, или потому, что Василий нес только на одном плече, он до крови стер на нем кожу. Василий подкладывал под лямку пилотку, скрученные пучки сена, но это не помогало.
Ребята шли теперь медленно, молча.
Пока были на большаке, с надеждой поглядывали назад, не пойдет ли попутная машина. А теперь шли проселками, на которых уже давно не было колесной колеи. Часто отдыхали. Сбрасывали с мокрых, потемневших спин мешки и сами падали здесь же. Тело делалось вдруг необычно легким, непривычным. И даже дышалось легче. Вот так бы и лежал и не поднимался. Только спину еще долго не удавалось разогнуть.
Разговаривать начинали, лишь отдохнув.
— Филимонычу все-таки хорошо. Хоть и не конь у них, а все-таки какая-то подмога.
— В Заречье трофейный немецкий конь остался, здоровенный, как печка. Ни «тпру», ни «но» не понимает. Запрягли пахать, а он как попер! Плуг не успели вывернуть, за камень зацепился, так по ручки в землю и ушел, конь даже на задние ноги сел. А через неделю сдох, не выдержал нашего харча и работы. Большущий, а слабый. Наши вроде бы и поменьше, и потощее, а выносливее.
— Василий, а правду говорят, что школу опять откроют, учить будут?
— Конечно, правду, — отвечал Василий уверенно, хотя и впервые слышал об этом.
— А кто же тогда работать будет? — спрашивали озабоченно, по-взрослому. И Василий молчал, он не знал, что ответить.
— Сеять надо, — деловито обсуждали парнишки.
— Посеем.
— Было бы что сеять. Тем, что несем, много не засеешь.
— Хорошо бы лепешечку спечь!
— Может, еще дадут?
— Что ты жрешь-то! Целую горсть в рот запихал!
— Где «горсть»! Одно зернышко!
— «Зернышко»!
Полежав и поговорив, поднимались, взваливали на спину мешки, и опять — в путь.
Василий шел последним и смотрел на этих сгорбившихся двенадцати-пятнадцатилетних парнишек и девчушек, идущих по весенней скользкой дороге, на их еще по-ребячьи узкие спины, тонкие, голенастые ноги и улавливал что-то знакомое, солдатское в их настойчивом движении вперед, в их молчаливой упрямой поступи.
— Сань, а Сань, — попридержал Василий Саньку. — Ты не мог обознаться? Может быть, это не Рябухин? — спросил тихо.
— Точно! Ведь если бы он ко мне и спиной стоял, я все равно бы узнал, маткин — не твой, в любой одежде.
— А тебя он не мог видеть?
— Не-ет, не видел.
Василию хотелось еще порасспрашивать Саньку кое о чем, для этого и начал разговор…
Но зачем это!..
Теперь они шли лесом. Говорили, что в этих лесах грабят, отнимают зерно. Еще водилась здесь какая-то погань. Ребята были внешне спокойны, но настороженно всматривались в темный ельник. Боялись не за себя, а за зерно.
В сумерки они вышли на лесную поляну, где стоял полуразрушенный старый сараюшка.
Решили в нем переночевать. Уставший, проголодавшийся Василий уснул сразу же и спал крепко. Проснулся один только раз, когда кто-то из ребятишек застонал и закричал, громко всхлипывая во сне:
— Не могу больше! Не могу! Мама, помоги! Скорей! Видишь, спина горит, мамка!
Василий так и не смог определить, кто это кричал. Все проснулись, кряхтели, вздыхали. Василий повозился, устраиваясь поудобнее. Санька тоже завозился, поплотнее прижался к Василию, что-то бормоча и сладко шлепая губами. Василий прикрыл его полой шинели, обнял и тут же уснул…
Приснилось Василию…
…В деревню пришли они в полдень. Настя стояла у изгороди, прислонясь к ней плечом. Увидев Василия, подошла к нему, помогла снять мешок.
— Устал? — спросила участливо. Василий кивнул.
— Да. Плечо болит. Ссадина.
— Давай я перевяжу. Промыть надо.
Настя принесла ковш воды и стала лить на плечо. Вода была холодной, и Василий озяб. Но радостно было ему, что Настя рядом, что она так вот заботливо смотрит на него.
— Вася, родной мой! Никого мне не надо, одного тебя буду любить всю жизнь. Вот будь проклята! Не виновата я перед тобой, перед людьми не виновата…
— Не знаю я, ничего не знаю, — ответил Василий.