Повести
Шрифт:
Давлатян опять презрительно фыркнул, но тут же быстро посмотрел на Кузнецова, словно предупреждая, что никому смеяться над собой не позволит, потому что в той болезни был не виноват.
– Какая же болезнь, Гога?
– Глупейшая, я говорю.
– Дурная болезнь? А, лейтенант?
– послышался насмешливый голос Нечаева.
– Как угораздило, по неопытности?
Подняв воротник, руки в карманах, он отупело шагал за орудием и, заслышав разговор, несколько взбодрился, сбоку глянул на Давлатяна; посиневшие губы выдавливали скованную холодом полуусмешку.
– Не надо, лейтенант, стесняться.
– В-вы, донжуан!
– вскрикнул Давлатян, и остренький нос его с возмущением нацелился в сторону Нечаева.
– Что за глупую ерунду говорите, слушать невозможно! У меня была дизентерия… инфекционная!
– Хрен редьки не слаще, - не стал спорить Нечаев и похлопал рукавицей о рукавицу.
– А что вы так уж, товарищ лейтенант?
– Пре-екратите глупости! Сейчас же!
– сорвавшимся на фальцет голосом приказал Давлатян и заморгал, как филин днем.
– Вас всегда тянет говорить непонятно что!
У Нечаева смешливо дрогнули заиндевелые усики, под ними - синий блеск ровных, молодых зубов.
– Я говорю, товарищ лейтенант, все под Богом ходим.
– Это вы, а не я… вы под Богом ходите, а не я!
– с совершенно нелепым негодованием выкрикнул Давлатян.
– Вас послушать - просто уши вянут… будто всю жизнь глупостями этими и занимаетесь, будто султан какой! От вашей пошлости женщины плачут, наверно!
– Они от другого плачут, лейтенант, в разные моменты.
– Под усиками Нечаева скользнула улыбка.
– Если в загс не затащила - слезы и истерика. Женщинки, они как - одной ручкой к себе прижимают: тю-тю-тю, гуль-гуль-гуль, другой отталкивают: прочь, ненавижу, гадость, оставьте меня в покое, как вам не стыдно… И всякое подобное. Психология ловушки и ехидного коварства. У вас-то с практикой негусто было, лейтенант, учитесь, пока жив сержант Нечаев. Передаю опыт наблюдений.
– Какое право вы имеете… так говорить о женщинах?
– окончательно возмутился Давлатян и стал похожим на взъерошенного воробья.
– Что вы такое подразумеваете под практикой? С вашими мыслями на базар ходить!..
Лейтенант Давлатян начал даже заикаться в негодовании, щеки его зацвели темно-алыми пятнами. Он не разучился краснеть при грубой ругани солдат или цинично обнаженном разговоре о женщинах, и это тоже было то далекое, школьное, что осталось в нем и чего почти не было в Кузнецове: привык ко многому в летнее крещение под Рославлем.
– Идите к орудию, Нечаев, - вмешался Кузнецов.
– Не заметили, что влезли в чужой разговор?
– Е-есть, товарищ лейтенант, - протянул Нечаев и, сделав небрежный жест, напоминающий козыряние, отошел к орудию.
– Все-таки ты лейтенант, Гога, и привыкай, - сказал Кузнецов, сдерживаясь, чтобы не засмеяться, увидев, как Давлатян с воинственной неприступностью вздернул свой лиловый на холоде нос.
– А я не хочу привыкать! Это к чему? С какими-то намеками полез! Мы что, животные какие?
– Подтянись! Ближе к орудиям! Приготовиться одерживать!..
От головы колонны навстречу батарее выехал Дроздовский. В седле сидел прямо, как влитой, непроницаемое лицо под слегка сдвинутой со лба шапкой строго; перешел с рыси на шаг, остановил крепконогую, длинношерстную, с влажной мордой монгольскую лошадь обочь колонны, придирчивым взглядом осматривая
– Подтяни-ись!
– Дроздовский упруго привстал в седле.
– Держать нормальную дистанцию! Чьи вещмешки на передке? Чей карабин? Взять с передка!..
Но никто не двинулся к передку, никто не побежал, только шагавшие ближе к нему чуть ускорили шаги, вернее, сделали вид, что понята команда. Дроздовский, все выше привставая на стременах, пропустил мимо себя батарею, затем решительно щелкнул плеткой по голенищу валенка:
– Командиры огневых взводов, ко мне!
Кузнецов и Давлатян подошли вместе. Слегка перегнувшись с седла, ожигая обоих прозрачными, покрасневшими на ветру глазами, Дроздовский заговорил с резкостью:
– То, что нет привала, не дает права распускать на марше батарею! Даже карабины на передках! Что, может, люди уже вам не подчиняются?
– Все устали, комбат, до предела, - негромко сказал Кузнецов.
– Это же ясно.
– Даже лошадь вон как дышит!..
– поддержал Давлатян и погладил влажную, в иглистых сосульках морду комбатовой лошади, паром дыхания обдавшей его рукавицу.
Дроздовский дернул повод, лошадь вскинула голову.
– Командиры взводов у меня, оказывается, лирики!
– ядовито заговорил он.
– «Люди устали», «лошадь еле дышит». В гости чай пить идем или на передовую? Добренькими хотите быть? У добреньких на фронте люди, как мухи, гибнут! Как воевать будем - со словами «простите, пожалуйста»? Так вот… если через пять минут карабины и вещмешки будут лежать на передках, вы, командиры взводов, сами понесете их на своих плечах! Ясно поняли?
– Ясно.
Чувствуя злую правоту Дроздовского, Кузнецов поднес руку к виску, повернулся и зашагал к передкам. Давлатян побежал к орудиям своего взвода.
– Чьи шмотки?
– крикнул Кузнецов, стаскивая с передка загремевший котелком вещмешок.
– Чей карабин?
Солдаты, оборачиваясь, машинально поправлял и за плечами вещмешки; кто-то сказал угрюмо:
– Кто барахло оставил? Чибисов, никак?
– Чибисо-ов!
– с сержантской интонацией заорал Нечаев, напрягая горло.
– К лейтенанту!
Маленький Чибисов, в не по росту широкой, короткой, словно толстая юбка, шинели, хромая, натыкаясь на солдат, спешил к передкам от повозок боепитания, издали выказывая всем выжидательную, застывшую улыбку.
– Ваш вещмешок? И карабин?
– спросил Кузнецов, испытывая неловкость оттого, что Чибисов засуетился у передка, взглядом и движениями выражая свою ошибку.
– Мой, товарищ лейтенант, мой… - Пар оседал на инистую шерсть подшлемника, голос его был глух.
– Виноват я, товарищ лейтенант… Ногу натер до крови. Думал, разгружусь - малость ноге полегче будет.