Повести
Шрифт:
Разрозненная усталостью, огромная колонна нестройно растягивалась, солдаты шагали все медленнее, все безразличнее, кое-кто уже держался за щиты орудий, за передки, за борта повозок с боеприпасами, что тянули и тянули, механически мотая головами, маленькие, лохматые монгольские лошади с мокрыми мордами, обросшими колючками инея. Дымились в артиллерийских упряжках важно лоснящиеся на солнце бока коренников, на крутых их спинах оцепенело покачивались в седлах ездовые. Взвизгивали колеса орудий, глухо стучали вальки, где-то позади то и дело завывали моторы ЗИСов, буксующих на подъемах из балок. Раздробленный хруст снега под множеством ног, ритмичные удары
Кузнецов давно не шел впереди своего взвода, а тянулся за вторым орудием, в обильном поту, гимнастерка под ватником и шинелью прилипла к груди, горячие струйки скатывались из-под шапки от пылающих висков и тут же замерзали на ветру, стягивая кожу. Взвод в полном молчании двигался отдельными группками, давно потеряв первоначальную, обрадовавшую его стройность, когда с шутками, с беспричинным смехом выходили в степь, оставляя позади место выгрузки. Теперь перед глазами Кузнецова неравномерно колыхались спины с уродливо торчащими буграми вещмешков; у всех сбились на шинелях ремни, оттянутые гранатами. Несколько вещмешков, сброшенных кем-то с плеч, лежали на передках.
Кузнецов шагал в усталом безразличии, ожидая только одного - команды на привал, и, изредка оглядываясь, видел, как понуро ковылял, прихрамывая, за повозками Чибисов, как еще совсем недавно такой аккуратный морячок, наводчик Нечаев, плелся с неузнаваемо дурным выражением лица, с толсто заиндевелыми, мокрыми усиками, на которые он поминутно дул и неопрятно при этом облизывал. «Когда же наконец привал?»
– Когда привал? Забыли?
– услышал он за спиной звучный и негодующий голос лейтенанта Давлатяна; его голос всегда удивлял Кузнецова своей наивной чистотой, почему-то рождал приятные, как отошедшее прошлое, воспоминания о том, что было когда-то милое, беспечное школьное время, в котором, вероятно, жил еще сейчас Давлатян, но которое смутным и далеким вспоминалось Кузнецову.
Он с усилием обернулся: шею сдавливал, холодил влажный целлулоидный подворотничок, выданный старшиной в училище.
Давлатян с худеньким большеглазым лицом, в отличие от остальных без подшлемника, догонял Кузнецова и на ходу аппетитно грыз комок снега.
– Послушай, Кузнецов!
– сказал Давлатян стеклянно звонким, школьным голосом.
– Я, знаешь, как комсорг батареи хочу с тобой посоветоваться. Давай, если можешь.
– А что, Гога?
– спросил Кузнецов, называя его по имени, как называл и в училище.
– Не читал роскошное немецкое сочинение?
– Посасывая снег, Давлатян вынул из кармана шинели вчетверо сложенную желтую листовку и насупился.
– Касымов в кювете нашел. Ночью с самолета бросали.
– Покажи, Гога.
Кузнецов взял листовку, развернул, пробежал глазами по крупным буквам текста:
«Сталинградские бандиты!
Вам временно удалось окружить часть немецких войск под вашим Сталинградом, который превращен нашим воздушным флотом в развалины. Не радуйтесь! Не надейтесь, что теперь вы будете наступать! Мы вам еще устроим веселый праздник на вашей улице, загоним за Волгу и дальше кормить сибирских вшей. Перед славной победоносной армией вы слабы. Берегите свои дырявые шкуры, советские головорезы!»
–
– сказал Давлатян, увидев усмешку Кузнецова, дочитавшего листовку до конца.
– Не думали, наверно, что в Сталинграде им жизни дадут. Как смотришь на эту пропаганду?
– Прав, Гога. Сочинение на вольную тему, - ответил Кузнецов, отдавая листовку.
– А вообще такую ругань еще не читал. В сорок первом писали другое: «Сдавайтесь и не забудьте взять ложку и котелок!» Забрасывали такими листовками каждую ночь.
– Знаешь, как я эту пропаганду понимаю?
– сказал Давлатян.
– Чует собака палку. Вот и все.
Он смял листовку, бросил ее за обочину, засмеялся легким смехом, снова напомнившим Кузнецову нечто далекое, знакомое, солнечное, - весенний день в окнах школы, испещренную теплыми бликами листву лип.
– Ничего не замечаешь?
– заговорил Давлатян, подстраиваясь к шагу Кузнецова.
– Сначала мы шли на запад, а потом повернули на юг. Куда мы идем?
– На передовую.
– Сам знаю, что на передовую, вот уж, понимаешь, угадал!
– Давлатян фыркнул, но его длинные, сливовые глаза были внимательны.
– Сталинград сзади теперь. Скажи, вот ты воевал… Почему нам не объявили пункт назначения? Куда мы можем прийти? Это тайна, нет? Ты что-нибудь знаешь? Неужели не в Сталинград?
– Все равно на передовую, Гога, - ответил Кузнецов.
– Только на передовую, и больше никуда.
Давлатян обиженно повел острым носом.
– Это что, афоризм, да? Я что, должен засмеяться? Сам знаю. Но где здесь может быть фронт? Мы идем куда-то на юго-запад. Хочешь посмотреть по компасу?
– Я знаю, что на юго-запад.
– Слушай, если мы идем не в Сталинград, - это ужасно. Там колошматят немцев, а нас куда-то к бесу на кулички?
Лейтенант Давлатян очень хотел серьезного разговора с Кузнецовым, но этот разговор не мог ничего прояснить. Оба ничего не знали о точном маршруте дивизии, заметно измененном на марше, и оба уже догадывались, что конечный пункт движения не Сталинград: он оставался теперь за спиной, где изредка раскатывалась отдаленная канонада.
– Подтяни-ись!..
– донеслась команда спереди, нехотя передаваемая по колонне голосами.
– Шире ша-аг!..
– Ничего пока не ясно, - ответил Кузнецов, взглянув на беспредельно растянутую по степи колонну.
– Куда-то идем. И все время подгоняют. Может быть, Гога, вдоль кольца идем. По вчерашней сводке, там опять бои.
– А, тогда бы прекрасно!.. Подтяни-ись, ребята!
– подал в свою очередь команду Давлатян с неким училищным строевым переливом, но поперхнулся, сказал весело: - Вот, знаешь, эскимо помешало, в горле застряло! А ты тоже пожуй. Утоляет жажду, а то весь мокрый как мышь!
– И, будто сахар, с наслаждением пососал комок снега.
– Ты что, любил эскимо? Брось, Гога, попадешь в медсанбат. По-моему, охрип уже, - невольно улыбнулся Кузнецов.
– В медсанбат? Никогда!
– воскликнул Давлатян.
– Какой там медсанбат! К черту, к черту!
И он, наверное, как в школьные экзамены, суеверно сплюнул трижды через плечо, посерьезнев, швырнул комок снега в сугроб.
– Я знаю, что такое медсанбат. Ужас в квадрате. Провалялся все лето, хоть вешайся! Лежишь как дурак и отовсюду слышишь: «Сестра, судно, сестра, утку!» Да, идиотская ерунда какая-то, знаешь… Только на фронт под Воронеж прибыл и на второй день глупость какую-то подхватил. Глупейшая болезнь. Повоевал, называется! Со стыда чуть с ума не сошел!