Повести
Шрифт:
— Что к нам не зайдете? — спрашивает она.
— Зайду. Давно ученье кончили?
— Только что, этой весной.
— Работать где будете?
— Прошение подала. Учительницей в нашу школу.
— Это хорошо. Попрежнему увлекаетесь книгами?
— Хороших нет.
— У меня кой–какие есть. Зайду, принесу, — обещал я.
Васька окликнул меня. Сели на телегу, сытая лошадь сразу пошла рысью.
Участок поповской земли занимал огромный скат к оврагу. Это самая лучшая земля в поле. Она в общий передел не поступала, а когда
Возки снопов хватило на восемь дней. Значит, мы с Васькой заработали по четыре рубля. Все же на что-то я пригоден!
Как-то шел я переулком из амбара домой. Слышу, кто-то окликает меня. Голос знакомый, но откуда? Не из сада ли? Сад дьякона через два огорода. Изгородь его заросла вишней, диким виноградом, лопухами, крапивой.
— Соня! — кричу я, увидев ее лицо сквозь заросль.
— Идите сюда! — певуче говорит она. — Книжки захватите.
Я бегу обратно в амбар, наскоро беру из заветного сундучка несколько книг и… уже перемахнул через вал, там огородами, коноплей. Оглянулся — никого. И так ловко нырнул под старые, заросшие крапивой ворота, что даже не обжегся. Как тут хорошо в саду! Сколько еще яблок!
— Что принесли? — схватилась она за книги. — Фенимор Купер! А это? Короленко! Ага, и «Антон Кречет»!
Восторженно, словно девочка, запрыгала она с моими книгами. Стройная такая, чистенькая, румяная. А мне стыдно и боязно. Вдруг придет сюда ее отец или мать.
— Кушайте яблоки, — ввела она меня в небольшой сарайчик. В нем тихо, уютно, стоит убранная кроватка. Окошечко с разноцветными стеклами.
Мне очень хочется яблок, так бы и набросился, но ем медленно, будто яблоки мне не в диво и уже оскомину набили. А она, схватившись за Купера, даже забыла показать мне свои книги.
— Соня, я пойду.
— Чего вдруг? — подняла она на меня голубые испуганные глаза.
— Придет ваш папа, скажет: что это за солдат у моей дочери? Люди увидят, гадость какую-нибудь выдумают про вас.
— Какую гадость? Не понимаю, что вы говорите.
— Ну, поймите же: вы — девушка образованная, а я кто? Солдат, парень, мужик. Словом, я вам, как это сказать, — некстати.
— Э–э, ерунда. И вы поймите, что мне поговорить не с кем. Подруг у меня нет. Есть тут одна девка, да совсем неграмотная. Хочу ее грамоте обучить.
Вдруг погрозила пальцем и прищурилась.
— А что она мне про вас говорила…
— Что, что? — заранее покраснел я.
— Вот и не скажу. Ничего не скажу… Или после. Знаете что? У папы есть работа. Метрики переписывать. Копии снимать. Я ему посоветовала дать вам. Перепишете?
— Что ж, метрики, так метрики. Писать я могу. Живых там и мертвых. А сейчас идти надо… Нет, нет, Сопя, в другой раз приду, — обещаю ей, видя, как опечалилась она.
«Зачем я ей? — думаю, идя к себе в мазанку. — Скуки ради?»
9
Старательно
Переписывал я чисто. Почерк легкий, чуть–чуть с завитушками в заглавных буквах.
Дьякон очень доволен моей работой. Платит мне по семьдесят копеек в день. Работы хватит недели на две.
Мать гадает, что она мне купит на базаре за эти деньги. Особенно довольна моей работой Соня. Сказала, что мой почерк лучше, чем ее, и что я угодил дьякону.
Однажды перед вечером, когда я, не торопясь, переписывал прихожан деревни Тучино, ко мне вбежал Илюшка и едва не опрокинул чернильницу на метрики.
— Что тебя, собаки рвали? — испугался я, схватив чернильницу.
— Бросай, пойдем, — прошептал он.
— Куда пойдем?
Плюха всплеснул руками, горестно сморщил лицо и в изнеможении произнес:
— Э–эх! Козулю завтра сватать приедут!
Е)он какое дело-то! Черт его привязал к этой Козуле! Есть девки получше, посмирнее. Что его волнует? Мельница? Но и та у них пополам с Дериными. Дурак, Илюха, больше ничего.
А не пойти ли и впрямь? Промяться, язык почесать, на людей посмотреть! Ради потехи. Правда, щекотливая штука — сватать! Да еще самим парням. Но… мы же солдаты!
— Что ж, пойдем! — говорю я и закрываю книгу.
Как он обрадовался! На глазах у него слезы выступили.
— Верно ли, что ее кто-то сватать хочет? — спросил я, когда уже вышли.
— Из Пунцовки. Отрубники, богачи. Три участка земли куплено. Парень на службе еще не был.
Ну, наговорил на свою голову. Куда же с такими тягаться! Чем прельстит невесту хромой идол? Чубом, что ль? Опять гвоздем завил.
— Ничего, — все же решаю утешить Илью, — тот еще молокосос, это раз; Пунцовка — деревня, и там Козуле будет скучно, это два; в своем селе, когда захочешь, и к матери сходишь, это три.
Илюха расцвел. Такие резоны, видимо, ему самому в голову не приходили.
— Эка, ты говоришь-то как!.. Давай огородной межой. К тетке забежим, хлебанем для смелости!
Тетка его, Степанида, жила недалеко от Козулиных. Когда в избу ввалились два инвалида — хромой да безрукий, — тетка цедила молоко.
— Здорово! — громко и бойко поздоровался Илюха.
— Ох, батюшки, Илюшенька пришел! Кто там с тобой?
Илюха отрекомендовал. И на это тетка охнула.
— Ох, знаю, Аришкин сын.
— И дяди Ивана, — добавил Илюха.
— Ох, знамо, не чужой, — согласилась Степанида. — Молочка парного не хотите ли?
— Нам бы не этого, а от бешеной коровки.
Тут Илюшка прищелкнул пальцами. Окончив цедить, тетка вздохнула, охнула и понесла горшки в погреб. Становилось уже темно. В окно видно было, как наплывала тяжелая, черная дождевая туча. Далеко гудел гром. По дороге проезжали то порожняком, то с возами проса. Что-то долго пропадала тетка в погребе.