Повесть о сыне

Кошевая Елена Николаевна

В семь часов пришли за ней. Я была как мёртвая. В мозгу стучало одно: "Олег, Олег! Как же он теперь уйдёт?"

Мы остались с мамой и с маленьким Валериком. В девять часов опять пришли гестаповцы с переводчиком, несколько полицейских и Захаров.

Снова повальный обыск, ещё раз перерыли всё в квартире.

Часть вещей забрали, остальные приказали не трогать.

Наша квартира была теперь вся ободрана, пустая и холодная. Мы ютились в кухоньке на одной кровати: бабушка, я и Валерик. И вот пришли гестаповцы и забрали бабушку.

Она оглянулась с порога. Наши глаза встретились. Я прочла в глазах матери: "Ничего не бойся. Ни о чём не расскажу".

В гестапо бабушку встретили руганью и издевательствами:

– Ага, старая! И ты с ними заодно?

Удар, ещё и ещё... Вернулась бабушка домой часа через три. Еле приползла, вся избитая.

"ПРИДУ С КРАСНОЙ АРМИЕЙ!"

Я стала ждать своей очереди, своего ареста. Душа болела, хотелось хоть ещё раз увидеть сына и как можно скорей отправить его из Краснодона. Но меня не трогали.

Лидия Макаровна с тревогой рассказала мне, что в городе уже знают, что Олег возвратился и где-то прячется. Нужно было немедленно уходить. Соседи знали, что мы дружим с Поповой.

Куда, к кому пойти? Всем друзьям Олега грозила смерть, и они сами прятались от полиции. Идти по дороге тоже опасно. Там продолжается отступление немцев. Мужчин, попадающихся им на глаза, они расстреливают. То же самое может случиться и с Олегом, если он днём выйдет из Краснодона.

А уходить нужно было. Вот-вот могли явиться гитлеровцы. Что же делать? Где искать спасения? И мы пошли на хитрость: решили переодеть Олега в женскую одежду и в таком виде проводить его за окраину Краснодона.

Маршрут был такой: в селе Таловое Олег переночует у моей знакомой Анны Акименко, на следующий день утром выйдет в Должанку (туда Лидия Макаровна даст записку к своим родственникам), а на третий день пойдёт в Боково-Антрацит и там переночует в землянке у знакомого нам деда.

Стали готовить для Олега одежду. Пришла бабушка. Молча сняла с себя валенки и протянула их внуку. Олег покачал головой:

– Бабушка, ты слабая, тебе валенки больше нужны, чем мне. Да и вам в этих валенках лучше простаивать в полиции с передачей дяде Николаю и тёте.

Насилу уговорили его надеть валенки на отмороженные ноги. На дворе был лютый мороз, какого люди в Донбассе давно не помнили.

Олег попросил бабушку принести ему из дому наган: он был спрятан в сарае под крышей.

Я запротестовала:

– В нагане всего один патрон, на что он тебе?

– И один патрон может пригодиться. Нападёт на меня один немец хватит и одного патрона. Нападёт больше - пригодится для себя.

Бабушка принесла наган. Потом мы дали Олегу женскую одежду.

Он посмотрел на неё, усмехнулся и отодвинул одежду от себя. К этому времени Олег стал говорить баском.

– Это же ни к чему не приведёт, - сказал он с лёгкой усмешкой.
– Ну, ты сама подумай: во-первых, это смешно - рядиться мне в женское платье; во-вторых, если я встречу немца

и он меня спросит о чём-нибудь, а я ему отвечу таким басом, тогда - провал наверняка. Да и не хочу я перед врагами рядиться...

Но выхода другого не было, и мы так настойчиво просили! Наконец Олег пожал плечами и уступил. Переряженный, он нисколько не стал похож на женщину - высокий, широкоплечий, угловатый в движениях, с упрямым подбородком. Особенно выдавали его глаза: мужские, непокорные, властные. Мы махнули рукой на всё. На счету была каждая секунда.

Перед уходом из квартиры Олег вынул из кармана три стихотворения и протянул их мне.

– Мама, - сказал он, грустно улыбаясь, - вот эти два тебе на память, а это передай Нине Иванцовой. Хорошо?

Никогда не забыть мне, как мой сын тогда взглянул на меня! Нет, я не могу описать всё то, что поднялось в моей душе...

Куда провожала я сына? Может, в последний путь провожаю? Какая судьба ждёт его? Кто пригреет моего мальчика, кто залечит его отмороженные ноги? Найдётся ли добрая душа, которая спрячет его от врага?

Почуяло ли моё сердце, что в последний раз я иду рядом с сыном, в последний раз слышу его голос, но я беспомощно заплакала:

– Олежек мой, болит моё сердце! Увидимся ли мы когда-нибудь с тобой?

– Увидимся, мама, - старался он утешить меня.
– Ты только так и думай! Хорошо, мамочка?

Он обнял меня, поцеловал, посмотрел мне в глаза. Нахмурился, сдерживая волнение.

– Мамочка, дай мне слово, что ты будешь беречь себя, прятаться от полиции, пока наши придут. Хорошо? А если со мной что-нибудь случится, мамочка, родненькая, не плачь! Не плачь, мама! Чего плакать? Я не упаду перед врагом на колени. А если придётся умереть, что ж... свой долг я выполнил. Как мог, так и боролся. А останусь жив - ну, держись тогда, фашист!

Мы дошли до села Таловое.

Солнце уже совсем зашло, когда мы, пользуясь вечерними сумерками, сняли в коридоре у Анны Акименко с Олега женскую одежду. Анна приняла сына переночевать, и мы с Поповой немного успокоились. В последний раз прощались, ещё раз просили друг друга беречься. Я прижала сына к груди. Больше я уже не могла глядеть в его милые глаза, но последние слова запомнились мне навсегда:

– Не печалься, мама! С нашими приду, с Красной Армией!

Дома, куда я возвратилась в семь часов вечера, я не застала никого.

В квартире было пусто и холодно, как на улице. Бабушку опять забрали в полицию, а маленького Валерия взяли к себе соседи. Я осталась одна.

Могильная тишина камнем легла мне на сердце, давила, не давала дышать.

Я вошла в комнату Олега.

Сорванные с дивана одеяла и простыни, раскиданные по полу вещи - всё говорило о недавнем обыске. На столе лежали шахматная доска, запонки и любимый галстук Олега. На полу валялась книга "Капитальный ремонт" Леонида Соболева - последняя, какую прочитал в своей жизни мой сын, книга о море.