Повесть о сыне
Шрифт:
Беда не отходила от нас, она лишь выжидала своего часа.
Одиннадцатого января утром пришла полиция за моим братом. Дядя Николай ждал непрошеных гостей и успел спрятаться в погреб под полом моей комнаты.
Посидев часа два над головой брата, полицейские ушли. Мы им сказали, что брат пошёл к часовых дел мастеру и должен скоро возвратиться. Уходя, полицейские пригрозили:
– Пусть не прячется Коростылёв, слышите? Не то хуже ему будет!
Брат под полом всё слышал.
Вечером они снова пришли. Брат только что хотел выбраться из погреба, надеясь тёмной
– Подождём тут, пока Коростылёв придёт. Что-то долго он часы чинит.
В это время зашла к нам Лидия Макаровна Попова. Увидев полицейских в комнате, она поняла, что это засада. Она попросила дать ей ведро. Когда я вышла в кухню, она шепнула мне:
– Олег пришёл. Сидит у меня...
Как во сне, я начала одеваться. Полицейские увидели:
– Нельзя! Никому не выходить из дому!
Вырвалась я только, когда они, посидев ещё часа два, ушли. И опять с угрозами:
– Ну вот что: возвратится Коростылёв - пусть сейчас же идёт в полицию, не то мы всех вас потянем за него. Ясно?
У Поповой я увидела Олега на кухне. Он сидел босой, и Лидия Макаровна смазывала ему вазелином отмороженные пальцы; они были красные, распухшие, страшные. Я кинулась к нему:
– Сыночек мой, зачем ты снова сюда возвратился? Разве ты не знаешь, что здесь делается?
И я начала было рассказывать, что произошло в Краснодоне, но Олег устало сказал:
– Мама, я знаю всё...
Пока он обувался, Лидия Макаровна рассказала:
– Слышу, вдруг кто-то стучит в дверь. "Заходите", говорю. И вот открывается дверь, вижу - входит какой-то человек, поздоровался и остановился у двери. "Что вам нужно?" - спрашиваю. А он: "Лидия Макаровна, не узнаёте меня? Я партизан. Меня преследуют. Я в вашей власти теперь. Может спрятать меня, а можете..." Я не дала ему договорить, кинулась целовать. Помогла ему раздеться, усадила поесть, а сама - к вам... Ну, беседуйте.
И Лидия Макаровна вышла.
Невесел был рассказ Олега. За эти десять дней много узнал он горя и страданий.
Со своей пятёркой он был почти у линии фронта, но пробраться к своим не удалось. Полиция и жандармерия следили за каждым штатским, при малейшем подозрении арестовывали и бросали в концлагеря. Там страшные муки и смерть ждали каждого. Здоровых мучили голодом и холодом, слабых бросали в ямы, обливали бензином и живыми сжигали.
Местные полицаи, старосты не давали ребятам войти ни в одно село, приходилось идти околицами, ночевать в шалашах и заброшенных сарайчиках, днём двигаться по талому от солнца снегу, в одежде и обуви, размокшей от сырости, а вечерами всё дубенело на них от мороза.
За десять дней изнурительного и страшного путешествия ребята ни разу не видели хлеба, с трудом выменивали одёжку, какая была, на пустую картофельную похлёбку. Только раз им удалось по-настоящему обогреться. К вечеру как-то они добрели до здания бывшей сельской школы; здесь жило несколько семей, дома которых были разрушены вражеской бомбёжкой. Ребят охотно впустили, они с наслаждением грелись у печки-буржуйки.
Когда
Только теперь разглядела я, как был измучен Олег. Скулы обострились, в громадных глазах за густыми ресницами стояло страдание.
– Никак не могу простить себе, что уступил тогда и не взорвал дирекцион, - сказал он с горечью.
– С такими, как немецкие фашисты, в борьбе нужно идти до конца. А как всё у нас было подготовлено! Дело прошлое - скажу. Взрывчатку уже заложили под лестницу, провели шнур. Достали билет для Пирожка. Он должен был войти в школу и зажечь шнур. Серёжа Тюленин, Владимир Жданов и я ждали при выходе с оружием наготове. Эх, упустить такой случай!
Я молча гладила его волосы, целовала жёсткую кожу щёк.
Немного погодя увидеться с Олегом прибежал дядя Николай.
Он бросился к Олегу, и они замерли, стиснув друг друга в объятиях. Но времени было мало. Начали обсуждать: как же вырваться из клещей врага?
Не хотелось Олегу покидать свой Краснодон, уходить от товарищей. Они мучились в застенках гестапо. Что же сделать? Как им скорей помочь? Олег строил планы: связаться с партизанами и прийти на помощь друзьям.
И опять вспомнил Олег новогоднюю свою неудачу:
– Да, не послушались тогда ребята! Легче было бы даже и умирать, если бы мы после такого взрыва попали в гестаповские руки.
Тут я рассказала сыну о Жене Мошкове, про слова полицейских, будто бы Женя выдал адрес Олега и даже привёл их на квартиру к своему комиссару. Олег вскочил, на лицо его снова вернулась краска:
– Не верь провокаторам! Женя - герой! Он на допросе четвёртого января плюнул жандарму в морду и погиб, не сказав ни слова.
Хотелось говорить и говорить с сыном без конца, но полиция была рядом и искала Олега.
Лидия Макаровна уверяла меня, что всё будет хорошо и чтоб я не беспокоилась. Она уже приготовила Олегу место, где он может при случае спрятаться.
В конце концов решили идти через день утром; под видом мешочников взять санки и выйти из города. Мы попрощались с Олегом и пошли домой.
А в двенадцать часов ночи к нам ворвался немецкий офицер с полицейскими.
– Где Коростылёв?
На этот раз брату уйти не удалось. В погреб он спрятаться не успел немцы с улицы осветили мою комнату ярким фонарём. Но Николай и тут не хотел сдаваться. Он бросился на свою кровать и, перед тем как накрыться одеялом с головой, успел что-то шепнуть жене. Немец, угрожая револьвером, кричал:
– Где Коростылёв?
Жена брата, Ольга Александровна, ответила:
– Нет его дома. Ушёл. Куда - не знаю.
Тогда гестаповец спросил:
– А кто это спит там в комнате?
– Это... немецкий офицер.
Немец подошёл к кровати и что-то начал говорить по-немецки. Конечно, дядя Коля молчал - он плохо знал немецкий язык. Одеяло полетело на пол:
– Ага, попался наконец!
Удары кулаком и ногами. Закричал Валерик. Ольга Александровна кинулась к мужу. Фашисты избили и её.