Повеситься в раю
Шрифт:
Сейчас его больше беспокоил один студент. Почему именно он беспокоил? Больных много, но почему именно этот? Чем больше Владимир Карлович с ним беседовал, тем больше видел в нём сходства с самим собой. «Он – это я». Всё один к одному! Владимир Карлович узнавал себя! Он как бы спускался вниз, по скользкой лестнице, в тёмный подвал, со свечой в руке.
«Судья никогда не может стать подсудимым; психиатр никогда не может стать психически больным!» Это законы, которые просто необходимы и судьям, и психиатрам для их душевного равновесия. Но если бы у Владимира Карловича было
«У меня что-то случилось с головой! Помогите мне! Спасите меня!» – звучал в ушах Владимира Карловича голос студента. – «Через центр лба нужно провести горизонтальную плоскость через всю голову, а на этой плоскости начертить ромб, в самом центре головы, со сторонами в 7 сантиметров. Вот этот ромб у меня и болит». Патогенез этой болезни был хорошо известен каждому психиатру и ничего хорошего не сулил. Не было чудесных фармакологических препаратов, на которые рассчитывал студент, – никто их пока не придумал. Психиатрическая наука пока не знает эффективных средств лечения «ромбов» в головах студентов.
Владимир Карлович вспомнил о вчерашней «пятиминутке». Пятиминутками в больнице традиционно называются утренние собрания врачей, которые длятся примерно часа полтора. Так вот, на вчерашней «пятиминутке» Михаил Иосифович, заведующий отделением, говорил следующее: «В первую очередь мы должны передать больному нашу уверенность в его выздоровлении. Но вы, наверное, замечали, что, когда мы слишком долго беседуем с проблемным больным, наша уверенность может, увы, пошатнуться, а на подсознательном уровне больной замечает всё. Вы слегка усомнились, а больной на уровне своего подсознания уже прочёл свой приговор».
Это он намекал Владимиру Карловичу на его длительные беседы со студентом-химиком, и Владимир Карлович не стал вступать в дискуссию со старым опытным врачом – тот был, конечно, отчасти прав. Мы должны подавать больному какую-то надежду, даже если знаем с точностью: плюс-минус один год, что будет происходить с больным. Пять лет – и полная деградация. Владимир Карлович уважал своего старшего коллегу. Михаил Иосифович за свою психиатрическую практику, очевидно, видел много человеческих трагедий, и сейчас он учил молодого врача, как нужно проходить мимо трагедии. Хирург не сможет работать, если будет «чувствовать» боль пациента. Психиатр, так же как и хирург, должен быть безжалостным. Всегда должна быть дистанция между психиатром и больным. Но какая? У многих она такая же, как дистанция между социально адаптированными людьми и вонючими бомжами, лежащими на скамейках.
«Где же ты, мой дорогой, оступился? Где перешагнул запретную грань разума, перешагивать через которую, не позволено никому, – задавал себе вопросы Владимир Карлович. – Современная психиатрия научилась хорошо скрывать своё невежество. Мы можем влиять на физиологические процессы организма, но лечить душу медикаментами – это, по сути, те же средневековые методы, когда изгоняли бесов подручными средствами. Это тоже были своего рода научные методы. Были больные
Если в компьютере «сошла с ума» какая-нибудь программа – нужно пригласить системного администратора. Он придёт, включит компьютер, пощелкает клавишами, похмыкает что-то себе под нос, скажет: «понятненько!», достанет из своей сумки нужный диск и исправит программу.
А если вместо этого дикари будут устраивать жертвоприношение перед монитором, а системный блок поливать настоем из целебных трав, то пользы от этого будет очень мало.
Психиатры действуют так, как будто знают «систему», но на самом деле мы ничего не знаем, мы и есть те самые дикари!
Как невежественно человечество! Через сколько времени мы действительно научимся лечить психически больных? Через сто, двести, тысячу лет? Или больше? Может быть, во вселенной где-то и есть высший разум, но человечество никто ничему не учит. Мы до всего доходим сами. Если бы существовал «Бог отец», то он должен был бы как-то озаботиться обучением своих «сыновей и дочерей». Однако этого не происходит. Где он, высший разум? Что-то не наблюдается! Может быть, среди богов тоже есть алкоголики, которые бросают своих детей на произвол судьбы?»
Был вечер воскресного летнего дня. Владимир Карлович дежурил в отделении больницы. Сидя в своём кабинете, он пил свежезаваренный чай с жасмином.
«Какие странные мысли приходят мне сегодня в голову. К чему бы всё это? Может, рассказать завтра на „пятиминутке“ о своих размышлениях? – улыбнулся Владимир Карлович. – „Было бы очень забавно. И всё-таки, если бы пришёл вдруг „системный администратор“, какой метод лечения он применил бы к этому больному? Наверно, это был бы какой-то препарат – продукт таких технологий, которые нам и не снились!“
Он допил чай, подошёл к окну и привычно сложил руки на груди.
«Даже манера складывать руки и поджимать губы у него та же, что и у меня», – вспомнил Владимир Карлович.
БОЛОТО АДОВО
Депрессия – это такое состояние, когда всё время скользишь, скатываешься к пропасти, и во всём мире нет ничего привлекательного, за что хотелось бы схватиться, чтобы удержать падение. Альфред перевернул страницу книги и поймал себя на том, что абсолютно не помнит того, что он только что прочитал. Он читал, но содержание книги не имело для него никакого значения, так же как и весь мир. Можно было начинать сначала, узнавались бы прочитанные места, но в голове опять ничего бы не задерживалось.
Он положил книгу на живот. Для художника депрессия в первую очередь означает, что из бесчисленного множества зрительных образов на холст нечего положить. Стоящего ничего нет. Любой выбор отвратителен.
Если весь мир вокруг тебя – ужасающая дрянь, то, естественно, что ни напишешь, будет всё той же ужасающей дрянью. Замыслы рассыпаются, текут, и не на чем остановиться. Тошнит от всего, физически тошнит. И кружится голова. Периодически вспоминается фраза из библии: «Если же соль земли потеряет силу, то чем сделать её солёною?» Нечем.