Поверженный
Шрифт:
— А ты мне лучше скажи, поедешь ты на учебу?
— Поеду! — сказал решительным тоном Мирак.
— Тогда точно через три дня сиди с утра дома. Я за тобой зайду. На этом они распрощались.
А через три дня, как и условились, Мирак, Богир и еще двое юношей вошли в кабинет Аббаса Алиева. Он принял их приветливо, сказал, что в Ташкенте открылось много новых школ и они широко раскрывают двери для желающих учиться. Всем предоставляется жилище, дается одежда, питание, немного денег на мелкие расходы.
Дорогу оплатит Центральный Комитет.
Юноши
— Хорошо, — согласился Аббас Алиев, — получите разрешение, а если чьи-нибудь родители станут чинить препятствия, пусть придут поговорить со мной.
Встреча с Аббасом Алиевым, предвкушение поездки в Ташкент, учеба в школе — все это переполняло сердце Мирака радостью, уверенностью в своих силах. Встретив Карима, он поделился с ним своей радостью.
Расставшись с Мираком, Карим глубоко задумался. Разговор всколыхнул воспоминания о недавнем прошлом, о Хайдаркуле.
Как жаль, что он умер, не достигнув цели… Нет, неправда, что за мысль! Он достиг своей цели: он увидел победу революции, и в этой победе — немалая доля его личного участия. Теперь его дело продолжат его ученики, его молодые друзья. Отряд Асада Махсума будет разбит. И Карим соединится со своей любимой Ойшой.
Погруженный в свои мысли, Карим не заметил, как дошел до Сесу. Там вспомнил, что собирался купить теплую каракулевую шапку, и повернул назад, чтобы попасть туда, где продавались шапки. Вдруг его кто-то окликнул. Он остановился, повернулся и увидел Насим-джана.
— Ты куда? — спросил Насим.
— В Токи Тельпак, нужна шапка потеплей.
— Вот как!.. А я подумал, что ты ко мне. Ну, хорошо, пойду с тобой, помогу выбрать шапку, а затем отправимся ко мне. А?
— Договорились!
Кариму повезло, выбор шапок был большой, у Насима хороший вкус — купили недорогую и красивую шапку из светлого каракуля.
— Почему тебе так срочно понадобилась теплая шапка? — спросил Насим.
— Видишь ли… В Байсуне пригодится…
Насим-джан понял, что расспрашивать не надо, и перевел разговор на другое.
— У нас дома никого сейчас нет, — сказал он, — тетушка с девушками из женского клуба поехала на два дня в сад… Абдуллобай отправился в кишлак.
Теперь сами себе повара, сами гости. Да, чуть не забыл, сейчас придут Асо с Фирузой.
— Ого, значит, угощение будет.
— Надеюсь, голодными не будем.
— Правда ли, что Фируза-апа уже не работает в клубе?
— Да, она пошла в гору, заведует женским отделом в Центральном Комитете.
Карима очень порадовало это сообщение, он любил Асо и Фирузу. Его удивляло и огорчало то, что Фируза не занимала места, достойного ее ума и организаторского таланта. Он считал, что она могла бы принести своей стране гораздо больше пользы, чем некоторые малоопытные назиры.
— Ты прав, что настала пора занять Фирузе более высокий пост, но создание женского клуба — дело ее рук, и в
— Конечно! Ведь не случайно такие люди, как Низамиддин, выступали против нее, ставили палки в колеса.
— Конечно!
— На Пленуме Центрального Комитета очень многие в своих выступлениях хвалили ее, предлагали избрать на должность заведующей женским отделом.
— Прекрасно! Я так был занят подготовкой добровольческого отряда, что не знал этого.
Друзья подошли к дому Насим-джана, и он привел своего друга в комнату, которую еще так недавно убирала Хамрохон. В комнате все оставалось на своем месте, как при жизни ее несчастной хозяйки. Карима и Насим-джана встретил бой настенных часов, пробивших пять раз. Тотчас же за ними стали бить старинные часы с кукушкой.
Насим-джан пригласил гостя сесть и сел сам.
— Все в этой комнате расставлено или сделано руками Хамрохон, — сказал он, тяжело вздохнув. — Ей очень нравился бой часов, слушая его, она радовалась, как ребенок…
Карим грустно молчал, то ли не находил слов для выражения сочувствия другу, то ли весь ушел в воспоминания о Хамрохон. Он видел ее дважды: первый раз в этой самой комнате, вторично — в клубе, у Фирузы. Он был поражен ее красотой, голосом…
Карим молчал, словно боясь спугнуть тишину, навеянную грустью…
— Что поделаешь! — нарушил он наконец паузу. — Теперь уж горю не поможешь… Благородная женщина пожертвовала собой ради любимого — вот что такое настоящая любовь! Если бы наше время было богато такими поэтами, как Низами, Физули, Навои, они бы запечатлели образ Хамрохон в своих поэмах.
— Ты прав, мой друг! Я не поэт, но Хамрохон научила меня любить и понимать поэзию. Она и дня не могла прожить без стихов, без книг.
Взяв танбур, Насим-джан начал играть на нем. Играл он так, что Кариму казалось: мелодия выливается прямо из его души.
Карим потонул в море звуков.
Да, мне думается, что танбур — один из самых поразительных инструментов, созданных музыкальным гением человечества. Подумать только — три струны, натянутые на длинный гриф и сравнительно небольшую музыкальную коробку из тутового дерева, в руках хорошего музыканта творят чудеса.
Струны танбура передавали боль и тоску Насим-джана. У него был приятный низкий голос, он запел, и мелодия этой песни слилась с звуками, извлеченными из танбура.
Карим был тронут. Тоска по Ойше, по несчастной Ойше, томящейся в плену, затмила в эти минуты все. Как ни велико горе Насим-джана, его горе еще ужаснее, думалось Кариму. Насим-джан хотя бы изведал счастье совместной жизни с любимой, был рядом с ней… А он, Карим, находясь у самого сказочного порога счастья, был оторван от него безжалостной рукой и повергнут в тьму разлуки. Так развеялись все его надежды и мечты… Как бы пережил он это горе, если бы не было рядом таких людей, как Куйбышев, как дядюшка Хайдаркул, если бы не проявили о нем заботу такие преданные друзья, как Асо и Фируза!