Поверженный
Шрифт:
— Нет, что вы, — сдержанно, твердо сказал Иван Иванович. — Мои часы, правда, не золотые, но работы одного из лучших мастеров в мире, Павла Буре.
— Очень хорошо, но мои часы — просто вам на память! Возьмите их, очень прошу!
— И я прошу, возьмите, — подал голос Халим-джан. Краснея от смущения, доктор протянул руку:
— Что ж, возьму, чтобы не обиделись… Спасибо!
Часа через два после этого разговора поезд внезапно остановился на небольшом разъезде, где уже несколько лет не останавливались даже товарные поезда.
— Что поделаешь, очень жалко погибших людей. Но возблагодарим господа, что пока нас миновало, — сказал торжественно Ахмадходжа. — Пусть вагон отапливают, кипятят воду для чая — и с нас довольно! Мирзо, а Мирзо, у нас хватит еще на сутки провианта? Да? Ну и хорошо!
— Но хлеб кончился! — сказал Мирзо. — Мы надеялись на Киев.
— На Киев? — спросил Халим-джан. — Там мы теперь будем только завтра ночью. Но неужели здесь где-нибудь поблизости не найдется хлеба! Выйдем, поищем… Хорошо, отец?
Конечно, идите!
Ахмадходжа надел очки и взял подаренную ему доктором коробку с таблетками.
В поисках хлеба с поезда сошли многие пассажиры. Один из них обратился к местному жителю с просьбой продать ему хлеб, но тот только рукой махнул: сам, мол, ищу!
— Что же делать? Дети голодные сидят, — воскликнул, чуть не плача, пассажир.
— Жаль, ничем помочь вам не можу.
— А где же вы сами достаете хлеб, продукты?
— Мы? В селе… Да, — воскликнул он, — це ж вы можете теж пойти туда, попросить хлеба. Час вы маете, поезд будет здесь стоять усю ничь.
— Какое село?
— Оно недалече, во-он видно.
Несколько человек решительно двинулись в указанном направлении.
Халим-джан и Мирзо последовали за ними. Дождь прошел, небо прояснилось. Село хотя и виднелось с того места, где они находились, но оказалось значительно дальше, чем они думали. На бревнах, видимо предназначенных для стройки, сидело несколько человек, с любопытством глядевших на пришельцев. Поздоровавшись с ними, пришельцы сразу перешли к делу.
— Не продадите ли нам хлеба? — спросил один из них. Сидевшие на бревнах с недоумением смотрели на него.
— Дело в том, — решительно заговорил Халим-джан, — что наш поезд вынужден простоять чуть ли не сутки, а у многих нет хлеба… Вот мы и просим продать нам, за любые деньги, хлеб.
— Хлеб мы дадим, — усмехнувшись, ответил один из крестьян. — Но я никогда не слышал, чтобы им торговали!
— Ты, Микола, еще молодой, многого не знаешь, — засмеялся пожилой крестьянин, — в городе не бывал… А там все покупают, и хлеб и воду… Без денег ничего не получишь!
— Как это, воду продают? — спросил другой.
— А так, наливают в бутылки и продают.
— Интересно! — воскликнул Микола и побежал в хату.
Довольно
— В карманах не ройтесь, денег не ищите!.. Хлеб не продают, грешно! Халим-джан с Мирзо пришли к себе на полустанок уже в темноте. Но юноша сразу узнал своего отца, беспокойно ходившего туда-сюда вдоль состава.
— Отец, что с вами? Почему вышли один из вагона?
— Ах, это ты, наконец-то! — радостно воскликнул старик. — Я чуть с ума не сошел от беспокойства!..
— Почему?
Ведь я был не один.
Он помог отцу подняться в вагон и поскорее уложил его в постель. Уже когда отец лежал в постели, он подал ему горячего чаю, лекарства, больше, чем обычно, мачджун…
— А где все это время был доктор? Неужели он разрешил вам выйти из вагона? И без верхней одежды!
— Ну, в тулупе было бы жарко! А доктор, кажется, спал, в проходе не появлялся…
— Попросили бы проводника о помощи.
— Ничего, как видишь, не случилось, сын мой! Главное, что ты жив и здоров, все тревоги позади… А можно и без хлеба день прожить.
— Я не знал, что село так далеко, думал гораздо раньше вернуться. Волнение и простуда оказались опасными. Ахмадходжа проснулся утром в жару. Иван Иванович сделал все возможное в тех условиях. А когда приехали наконец в Одессу, он не пошел к себе домой — прежде всего позаботился о больнице для старика. Выхлопотал для него отдельную палату, сам взялся его лечить.
— Состояние здоровья вашего отца тяжелое, — сказал врач Халим-джану, — будьте готовы ко всему, дружок. Да, воспаление легких — болезнь в его возрасте очень серьезная!
Юноша едва сдерживался, чтобы не заплакать!
В доме Ахмадходжи — глубокий траур. Из женской половины доносятся стоны и рыдания. На мужскую половину то и дело входят муллы и чтецы Корана. Читают молитвы, выражают сочувствие родственникам и близким друзьям покойного и уходят: им на смену приходят другие… И всех их встречает то у ворот, то в крытом проходе сам Самадходжа или Хамидхан. Все сочувствуют им, плачут вместе с ними. «Какой любящий брат», — думают они о Самадходже, глядя на его расстроенное лицо, слушая его жалобные вскрики: «О отец наш, о родной наш, о опора и защита наша!»
— Привезли? — спрашивали у Самадходжи.
— Нет, скорее всего завтра…
— А кто везет, отсюда кто-нибудь поехал?
— Нет, ведь его с самого начала сопровождал Халим-джан. Везет покойного в специальном вагоне.
— Когда похороны?
— Если поспеют приехать завтра, то в пятницу.
Так каждый посетитель засыпал Самадходжу вопросами, на которые тот охотно отвечал — пусть все видят, как он заботится о памяти брата, как горюет. Это все было напоказ. Внутренне он ликовал. Теперь ему не страшны никакие кредиторы…