Поверженные правители
Шрифт:
Уверен, что разобрал ответ на его вопрос: Арго воспроизводит — только в обратном направлении — прошлое свое путешествие, когда Ясон умудрился протащить его от верховий Даан к Роне, что течет к югу через Лигурию и выплескивается в океан там, где Массил со временем станет портом. А дальше сюда, в открытое море.
Возможно, Арго ловил отзвуки великого, счастливого для себя времени. Или собирал осколки своей жизни, разбросанные в былые века. Я знаю, он это может. Разбрасывает малые кораблики, слабые отзвуки собственного прошлого, и те могут плыть под парусом или входить на веслах
Пора было возвращаться в гавань. Тайрон взвалил на плечи наполненные водой меха — явно с трудом, потому что был хрупкого сложения, — и направился вниз по тропе.
— Когда ты покинул Крит? — спроси я его, понимая, как мало знаю этого человека.
Он немного сбился с шага, словно хотел повернуть, потом пошел дальше.
— Несколько лет назад, — ответил он. — Мы встретились далеко на севере, у замерзшего озера. Где ты повстречал Ниив и отстроил Арго.
— Вполне понятно. Ты возник невесть откуда посреди той долгой зимней ночи. Сказал, что давно странствуешь по лабиринту. Ты удивился, оказавшись так далеко на севере, в таком холоде.
— Да. Я заблудился.
— Кто правил на Крите, когда ты уходил?
Правителей было много. Он назвал мне имя. Мне оно ничего не говорило. Тогда я спросил его об огромных разукрашенных дворцах, построенных до завоевания острова греками. «Они лежали в руинах», — сказал он мне. Глубины острова были вечно затянуты облаками. Каждый укрепленный городок щеголял двойным топором, лабриссой, символом могущества островитян, но лабиринты стали запретными.
Вот почему и как он заблудился. Несколько мальчиков в каждом поколении обладали врожденным искусством древних охотников лабиринтов. Это занятие подчинялось строгим правилам. Но соблазн нарушить запрет частенько побеждал. Те мальчишки, что забегали в лабиринт прежде, чем получали необходимые наставления, обычно навсегда пропадали под землей. Те немногие, что возвращались, теряли разум и ничего не могли рассказать. Их немедленно приносили в жертву, правда, не божеству, а дикой женщине, звавшейся Укротительницей.
Тайрон был одним из пропавших.
В памяти у меня многое смешалось: слишком много веков познания, чтобы разобраться во всех историях, деяниях и легендах, дошедших до меня. Но похоже, Тайрон оторвался от своего времени не на несколько лет, а примерно на тысячу.
И он понадобился Арго на борту. Мое любопытство все более возбуждалось. Чем больше я узнавал о Крите, тем больше влекли меня тайны этого острова и его далекое прошлое.
Из белой бухты мы отправились дальше на юг: сперва Этрусским морем, затем узким проливом Месны, пока не вышли на торговый путь через океан, известный как Серауна, к южным мысам Греческой земли, которую Ясон звал Ахеей, остерегаясь военных кораблей и водоворотов, способных мгновенно засосать на дно морское даже большой корабль. Таких водоворотов было немало у этих берегов. Самый известный назывался Харибдой.
Всего однажды мы видели вдали паруса — около двух десятков ярких полотнищ, надутых сильным ветром. До нас донесся даже отдаленный барабанный бой, с помощью которого корабли переговаривались
Рубобост был не в духе: печален, в горести. Я почти не говорил с ним с тех пор, как он отдал дух в устье Роны, но теперь, когда Боллул встал к кормовому веслу, тяжелая рука дака легла мне на плечо и его зловонное дыхание возвратило мне память прежних наших встреч.
— Приятно снова увидеть тебя.
— И тебя.
— Куда мы идем? — спросил он.
— На Крит.
— Это где же?
— На юге. Длинный узкий остров, полный тайн.
— Зачем нам туда?
— За ответами.
— Ах, за ответами? — Великан смотрел задумчиво и понимающе. Он потянулся за кувшином с вином. Мы сидели в трюме, рядом с запасами. — Тогда, надеюсь, мы их найдем. Но пока я так устал, что о вопросах даже думать не могу. И еще я соскучился по Рувио. Он преследует меня в снах. Что сталось с Рувио? Не сомневаюсь, я умру с его именем на устах.
Рувио был его конь.
— Рувио бегает на свободе где-то на Альбе, оплодотворяет все, что скачет в округе.
— Я рад за него, — пробормотал дак и жадно глотнул из кувшина. — Мы с моей лошадкой из одной жизни. Тебе это известно, Мерлин? Мы не просто неразлучны, хотя сейчас и разлучены, а части одного существа.
— Я знаю, что ты его очень любишь. Вы в чем-то похожи.
— Мы были одним целым, — поправил великан. — Вышли из одного чрева. Разве я тебе не рассказывал? Нас родила одна мать.
— Я не знал, — смущенно пробормотал я, удивленный его словами. — И может быть, не стоит об этом болтать.
Но дак помотал головой:
— Одна мать, два младенца. Ты слышал о кентаврах?
— О кентаврах? Слышал. Они когда-то жили в Греческой земле. Теперь вымерли, уничтожены титанами.
— Они живут повсюду. Научились прятаться. Урок Греческой земли пошел им на пользу. Человеческий торс, лошадиное брюхо, ловкие руки человека, быстрая поступь коня. Мне суждено было родиться кентавром, но во чреве я разделился надвое. Как видно, такое случается. Вот и родились два брата: один, чтобы ездить верхом, другой, чтобы его нести. Так мне рассказывали.
— Ты отчасти конь?
— Нет. Конская часть от меня отделилась. Я же объяснил.
— Значит, твоя мать одновременно родила младенца и жеребенка? Достойная женщина!
— Трудные роды, — добавил Рубобост.
— Она выжила?
— Мать жеребенка умерла. Мне говорили, Рувио был здоровенным. Моя мать-кормилица осталась жива, хотя и не надолго.
Эти даки!
Мне пришло в голову более естественное объяснение, основанное на горячем почитании лошади в племени Рубобоста. Женщину, готовую родить от вождя, замуровывали в пещере — в материнском чреве земли — с готовой ожеребиться кобылой. Потом дитя и жеребенка растили вместе: конь становился первым конем мальчика, и эти узы сохранялись до смерти лошади. Ссылка на «кентавров» говорила о многом — память о странных мифических временах.