Поверженные правители

Холдсток Роберт

Он бросил открытый вызов старшему, и оба обменялись гневными взглядами.

— Не получит, — сказал Урта. — Вопрос в том, хочет ли получить?

— Она на той стороне реки.

— Как и моя жена! Как и Глашатаи! И мой лучший друг! И легион Мертвых и Нерожденных. И неведомые нам создания. Не позволяй гневу затуманить твой разум, маленький дурень!

— Не позволяй дочери отобрать у тебя твой! — яростно огрызнулся Кимон.

Урта ударил его. Мальчик принял удар, но взгляд его, устремленный в глаза старшему, не дрогнул.

— Кто-то говорит за тебя, — пробормотал Урта, и Кимон

рассмеялся.

— Да, — с вызовом прокричал он. — Я слышал голос деда! Я слышал голос его отца! И голос егоотца! Вплоть до голоса самого Дурандонда! А ты не слышал?

Урта не сдержал одобрительного смешка.

— Если так, это достойно восхищения. Я рад видеть тебя живым. Нам пригодился бы совет Дурандонда.

Кимон тронул щеку, обожженную оплеухой отца. Взгляд его был твердым и испытующим.

— Я и сам рад видеть себя живым. Но ведь у меня есть ради чего жить. Я обязан своей жизнью кораблю.

Тут он нахмурился, оглянулся на меня:

— Взобравшись на его палубу, я понял, что опасность отступила. Но корабль, по-моему, гневается. Я знаю, что Арго способен чувствовать, как чувствует мужчина или женщина. Но меня удивила его ярость. Я решил, что тебе следует знать.

Я ответил кивком.

Гневается? Недавно он был в отчаянии. Или что-то изменилось?

Я заметил еще, что Колку с Талиенцем тихонько переговариваются и Глашатай держит паренька за руку, а тот склоняется к нему, чтобы лучше слышать. Они обменялись знаками на пальцах, соприкоснулись подбородками и разошлись.

Кто-то предостерегающе заорал — кажется, Боллул. Со стороны Тауровинды надвигалась опасность. Нам уже слышно было сдавленное рычание гончих Мастера. Откуда-то из-за хребта к нам подкрадывались новые стражи Иного Мира.

Арго шепнул мне, чтобы все поднимались на борт. Он натягивал швартовы, вертелся в ручье как живой, ерзая от нетерпения. Колку потерял равновесие и громко возмутился, но Урта, которому я передал слова корабля, немедля отдал приказ. Мужчины и мальчики высыпали на топкий берег, раздвигая тростник, забросили на палубу свои пожитки и сами перелезли через борт Арго. Боллул привязал лошадей к корме. Им придется плыть за нами, пока не найдется место, с которого их можно будет завести на палубу. Мы с Уртой отвязали причальные канаты и последними взобрались на маленький корабль. Кажется, мы захватили с собой половину грязи из этой стоячей заводи.

Арго тихо двинулся поперек течения. Он развернулся, поймав более сильную струю, и поплыл к морю.

Оставшийся позади лес кишел проворными телами, еще скользкими после переправы через реку — скрытного вторжения. Они прыжками неслись к нам. Мы уже довольно далеко ушли по течению, когда они выстроились на берегу, глядя нам вслед. Там были не только псы. Я увидел коз и кабанов, быков и зверей с птичьими головами, не принадлежащих миру Урты. Не все блестели бронзой. Иные были сделаны из гладкого дерева.

Ясон был прав. Он понял, кто захватил власть в Стране Призраков. Да и я видел все признаки и намеки, ставшие очевидными после появления пристанищ. Просто я не свел их воедино.

Но как это было

сделано?

Что делал великий изобретатель Звериного Острова так далеко от своего дома в теплом море, за много дней плавания от Греческой земли, так много веков спустя после исчезновения?

Миеликки отвлекла меня от беспорядочных мыслей шепотом:

— Арго перенесет тебя туда, где ты найдешь ответы. На сам остров. Но он делает это против воли. Морское путешествие будет трудным. И трудно будет, достигнув берега, отыскать нужную гавань. Возьми с собой один из дри-дакон. Тот, что не на своем месте.

Я молча ждал, стараясь осмыслить слово. «Дерево и дух» — так я его понял; очень древнее слово. Потом я сообразил, что она имела в виду: одно из дубовых изваяний, разбросанных по лесам коритани.

Голос Миеликки, на сей раз более настойчивый, предупредил:

— Приближается та, кому ты нужен. Она бежит как испуганная лань. Мы должны ее дождаться. Прими ее. Потом тебе снова надо спуститься в Дух корабля. Внуши своему маленькому творению отвагу для встречи с прошлым, для возвращения вглубь времени. Это будет непросто.

«Воистину очень непросто», — кисло подумал я. Мое «маленькое творение» — сам Арго, — вероятно, не больше меня любит напрягаться, дотягиваясь из одного времени к другому, и применять подобное волшебство.

Чем дольше я задерживался на Альбе, тем больше, кажется, старился. Стареть оказалось утомительно. Я к этому не привык, и мне это не нравилось.

А мне предстояло постареть еще больше, хотя бы только за счет возвращения к восторгам жизни и огню юности. Нас догоняла Ниив. Можно ли было сомневаться? Я не знал никого, кто бы лучше этой северной нимфы перебирался из мира мертвых в мир теплой крови. Одной силой желания, одной решимостью перенеслась бы она над Нантосвельтой, вопреки теням бронзовых чудовищ, жестоко карающих всякого нарушителя границ.

Арго владел собой, зато его команда пребывала в смятении. Мы отчистили грязь с тел и одежды и доверились кораблю. Кимон и Колку со своей криптой разбирали съестные припасы, приводили в порядок веревочные снасти, разорванный парус, треснувшие весла, расчищали места для жизни и плавания. Урта с Талиенцем настороженно приглядывались друг к другу, стоя в носовой части палубы. Трое старых аргонавтов сбились вместе и смотрели потухшими взглядами, еще не пробудившись, еще не вернувшись к нам.

Женский визг из леса, гневный вскрик трубы подняли всех на ноги. Подобный вопль был достоин Медузы, которая увидела меч Персея, уже опускающийся на ее шею: вопль отчаяния, раздирающая легкие и горло мольба о пощаде.

Арго застыл на воде, презирая течение. Мы бросились к борту, а лес раздался, пропуская к нам Ниив, яростную и задыхающуюся, чарами расчищающую себе тропу. Темные волосы липли ко лбу и щекам, в круглых глазах застыло изнеможение, растянувшиеся губы бормотали: «Ублюдки, ублюдки… не могли подождать? Ублюдки…»

Она едва держалась на ногах. Конечно, ее больше поддерживали чары, нежели собственные силы. Она зажимала под мышкой маленький кожаный мешок, вцепилась в него, как в саму жизнь. Нити лишайника и плюща запутались в шерсти ее простого черного платья. И она была босиком!