Повелители сумерек
Шрифт:
— Я записал ее видеоизображение. Отрубай связь, прежде чем кто-нибудь засечет канал. Зачем нам выставлять нашу тай…
Экран мигнул голубой фосфоресцирующей вспышкой, и связь прервалась.
«Ангел» почему-то не узнал в ней агента-оперативника. Попытка связаться с Агентством провалилась. Что за чертовщина творится здесь?
Эви выглянула из ниши в вестибюль. Внезапно все помещение показалось ей каким-то потусторонним. От картинок на полке с инфокартами отражался желтый искусственный свет. Тела на картинках, в их немыслимых позах, напоминали иероглифы. В прозрачных футлярах
Прямо на голое тело был надет кожаный, весь в заклепках, жилет, а в одном соске виднелось кольцо. Довершали наряд тесные кожаные плавки. В таком прикиде он напоминал пришельца с другой планеты.
«Держи себя в руках», — голос Абделя раздался, как будто внутри Эви. А что еще оставалось делать? «Прайс… » — подумала Эви.
Фрей обмолвился о нем, но сам Прайс был с ней не знаком. Эви был известен его адрес, она могла бы ему позвонить. Но будет ли он дома? Хотя сегодня канун Нового года. Где еще, скажите, ему быть? Эви набрала номер Прайса.
В ответ экран засветился и сообщил, что домашний видеоком Прайса отключен и не принимает звонков.
Эви со злости стукнула кулаком по видеокому. Будда за стойкой поднял глаза от своей электронной игрушки.
Затем Эви набрала номер Мозгового Центра, частную линию Хофштадтера. Видеоком в его офисе передаст ее звонок дальше, где бы сейчас ни находился сам Хофштадтер. Эви заведомо нарушала установленный порядок, но ведь на то и существует «Ангел», чтобы исправлять чужие огрехи.
Однако, если «Ангел» отказался принять ее…
Хофштадтер оказался у себя в офисе. Позади него виднелся еще один человек, который был ей незнаком.
— Ишем, что вы делаете на Таймс-Сквер?
Тон, которым Хофштадтер задал вопрос, заставил Эви насторожиться.
— Со мной все о'кей, но что за дьявольщина происходит…
— Ладно, мне все известно. Вы уже связались с Агентством?
— Да, но…
Лицо Хофштадтера налилось краской.
«Черт бы их всех побрал».
Незнакомец наклонился из-за спины Хофштадтера и что-то зашептал ему на ухо. «По последней сводке Гейба он должен находиться в десяти минутах от местонахождения мишени», — эта фраза не предназначалась для слуха Эви, однако люди почему-то обычно недооценивали ее таланты и способности.
Хофштадтер грубо оттолкнул напарника.
— Заткнись, Дэвидсон. Ишем, давай возвращайся к нам, в Мозговой Центр. Нам следует поговорить с тобой.
Однако, Эви уже пятилась прочь от видеокома. Неужели Хофштадтер? Фрей ведь тогда обмолвился: «Гейб, ну ты ублюдок», когда Эви упомянула снайпера. Это и был Гейб, а ее босс и этот тип Дэвидсон руководили его действиями.
— Ишем, — повторил Хофштадтер, когда Эви, пятясь, вышла из ниши.
Она уже открывала входную дверь театра, а из видеокома все еще доносился его голос: «Дэвидсон, какой же ты идиот, франк тебя услышала».
Услышав, как Хофштадтер назвал ее франком, Эви тотчас ощутила, как ее охватывает паника.
Она
Эви услышала, как Хофштадтер оборвал связь.
Она прислонилась к выкрашенным в черный цвет дверям вестибюля и заставила себя расслабиться, выполнив несколько упражнений, которым ее научил еще Абдель. Затем сделала несколько глубоких вздохов и закрыла глаза.
За ее спиной, заглушая похотливые стоны из зала, доносился шум города. От звуков, издаваемых потоком машин на Седьмой Авеню, подрагивали двери, рабочие наводили порядок перед Новым годом, а сирены…
Сирены?..
Эви открыла глаза.
Сирены были обычными звуками нью-йоркской какофонии, однако эти раздавались резче, ближе и их было несколько. Это могло означать все что угодно.
В той сфере деятельности, которой занималась Эви, паранойя была не просто профессиональным заболеванием.
Часто именно она становилась залогом выживания.
Эви открыла дверь и выглянула наружу. Солнце казалось холодным белым пятном, которое делало очертания людей нерезкими и размытыми. Порнотеатр тянулся бесконечной чередой желтых рекламных щитов и откровенных голографических картинок, на которых поочередно менялись одни и те же пять кадров.
По направлению к театру, вдоль Седьмой Авеню, включив мигалки и сирены на полную мощность, неслись три полицейских аэрокара.
Эви плотно захлопнула черные двери. Сирены завывали все ближе. Причем аэрокаров было явно не три. Эви сумела различить по звуку еще, как минимум, четыре.
Гейб должен был находиться в десяти минутах… Нет, значит это не снайпер.
Может быть нью-йоркская полиция тоже идет по ее следу? В планы Эви не входило торчать в этом кинотеатре для того, чтобы выяснить так ли это. Тем не менее Седьмая теперь для нее закрыта.
В поисках выхода Эви обвела взглядом стеклянные витрины с искусственными членами, вибраторами и еще какими-то уму непостижимыми приспособлениями и бесконечный ряд инфокарт. Распорядитель по-прежнему наблюдал за ней. Снаружи вой сирен раздавался все пронзительнее, а шум уличной толпы делался все громче.
Эви поняла, что ее стремительно загоняют в угол. У нее оставалось два варианта — вернуться назад в зал или же подняться наверх в холл, на балкон и, вполне возможно, в проекционную будку.
Затянутый в кожу гомик не сводил с нее пристального взгляда.
Эви бросилась вверх по ступенькам, прочь от чужих взглядов. Она надеялась, что в туалете окажется окно. Эви обогнула площадку наверху лестницы и толкнула первую попавшуюся ей на пути дверь.
В нос ей тотчас ударил букет ароматов. Пять четко различимых запахов человеческих и нечеловеческих испражнений. Эви пришлось сделать шаг в сторону, чтобы не вляпаться в подзасохшую лужу чьей-то блевотины, растекшейся по проржавевшей шестиугольной плитке. Слава богу, в конце небольшого ряда кабинок располагалось крошечное, закрашенное черной краской, прямоугольное окошко. Эви бросилась к нему. Откуда-то снаружи до нее донесся треск радиопомех, словно кто-то пытался наладить громкоговоритель.